Ребекка Джеймс 
Сладкая боль

«Ребекка Джеймс  «Сладкая боль»»: АСТ; М.; 2014
ISBN 978-5-17-081111-3
Аннотация

Молодой серфингист Тим после разрыва с девушкой случайно оказывается обитателем роскошного особняка Фэрвью, принадлежащего странной девушке Анне, боящейся выходить из дома.
Что же с ней произошло?
Почему друзья Анны не просто отказываются посвящать Тима в ее историю, а, наоборот, лишь сгущают тайны недомолвками и намеками?
И почему в особняке все чаще случаются загадочные, пугающие, необъяснимые вещи?
Разум подсказывает Тиму бежать из Фэрвью, но вместо этого он решает остаться и раскрыть тайну печальной девушки из проклятого особняка…

Ребекка Джеймс
СЛАДКАЯ БОЛЬ

Мне до сих пор снится Фэрвью.
Во сне дом больше, чем в жизни, выше и внушительнее, коридоры длиннее и запутаннее, комнаты холоднее и мрачнее, чем в действительности. Фэрвью превращается в лабиринт зловещих переходов и темных крутых лестниц, которые изгибаются и завязываются в кошмарные узлы. Я в панике бегу по дому, сам не зная, гонюсь за кем-то или убегаю от погони, пытаюсь ли скрыться или хочу, чтобы меня нашли. Отчетливо сознаю только крик, который громким эхом отдается в моей голове. Кто-то кричит, потому что уже обнаружил то, что я непременно найду за следующим поворотом.
Иногда во сне я вижу Анну — она маячит, расплывчатая и похожая на привидение, надо мной или впереди. Как бы усердно я ни гнался за ней и ни окликал, мне не удается ее настигнуть. Она появляется на мгновение, улыбается, протягивает руку, но лишь затем, чтобы исчезнуть за углом или в тени, как иллюзия или призрак. Как завиток дыма, растворяющийся в воздухе.
Во сне кажется, что дом полон зловещих намерений, как будто само его основание содержит темную энергию, которой пропитаны полы и стены. Она отравляет воздух, в корне меняя жизнь всех, кто переступает через порог.
На самом деле, впрочем, вовсе не Фэрвью виноват в том, что случилось. Вред принесли люди.

ЧАСТЬ I

1

— Тим, пора бы уже повзрослеть, — говорит Лилла. — И найти нормальную работу.
— У меня есть нормальная работа, — отвечаю я. — Я на нее хожу. Кое-что там делаю. Мне за это даже платят. Что еще нужно?
— Ну ладно. — Она вздыхает. — Наверное, я неправильно выразилась. Не просто нормальная работа, а доходная. Такая, которая по крайней мере позволит платить за жилье и за еду. Работа, которая даст тебе независимость.
— То есть ты имеешь в виду, — я поднимаю бровь, — что мне пора собирать вещи и сваливать?
— Да. — Она жмет плечами. — Раз уж ты об этом сам заговорил — не можешь же ты жить тут вечно. Ночевать у меня на кушетке не самая прекрасная перспектива. Особенно когда здесь Патрик.
Она тянется за ноутбуком, лежащим на кофейном столике, кладет его себе на колени и открывает.
— Если ты не хочешь искать нормальную, то есть прибыльную, работу, тогда придется снять тебе какую-нибудь грязную дешевую комнатенку.
Я закрываю глаза и надеюсь, что Лилла отвлечется, перестанет вносить коррективы в мою жизнь. Дела придется улаживать, и я намерен это сделать. Только не сегодня.
В следующую секунду она тычет меня локтем.
— Вот, смотри. По-моему, неплохой вариант. И притом в Фэрлайте.
Лилла читает вслух:
— Большая меблированная комната в просторном доме, с одним соседом. Всего сто долларов в неделю. Сто баксов, Тим. Дешево, как я не знаю что.
Я не отвечаю, поэтому снова получаю тычок.
— Ты собираешься звонить или как?!
— Скорее всего это какая-нибудь трущоба, — ворчливо отвечаю я. — Плесень, крысы. Представляю себе.
— У тебя нет денег, Тим, — говорит Лилла. — Поэтому не привередничай.
Она берет телефон и набирает номер.
— Давай.
Лилла притискивает телефон к моему уху, так что я вынужден взять трубку.
— Просто спроси, тебя от этого не убудет. Хватит уже тянуть.
К телефону подходит парень по имени Маркус и начинает расспрашивать. Сколько мне лет, где я работаю, готов ли съездить в Фэрлайт, чтобы посмотреть комнату и познакомиться с потенциальной соседкой по дому — девушкой по имени Анна. Я удивляюсь, отчего Анна сама не ответила на звонок. Маркус диктует адрес, и я говорю, что приеду во второй половине.
— Можно один вопрос? — спрашиваю я, прежде чем положить трубку.
— Конечно, — говорит Маркус.
— Почему так дешево? В чем проблема?
Лилла толкает меня локтем и корчит рожу, но я не обращаю на нее внимания.
— Дом большой, — спокойно отвечает Маркус. — Очень большой. Точнее, даже слишком большой, чтобы жить в нем совсем одной. Вы поймете, когда увидите. Анне всего двадцать. Было бы неплохо иметь кого-нибудь рядом. Для телефонного разговора, пожалуй, хватит. Если встретимся, расскажу больше при личной встрече. Но не сомневайтесь, волноваться не о чем, условия вполне приличные.
Условия. Зловещее слово. Я гадаю, отчего комнату до сих пор не сняли, и прихожу к выводу, что упомянутые условия просто не могут быть такими приличными, как утверждает Маркус. Здесь какая-то подстава. Если что-нибудь кажется до неправдоподобия хорошим, обычно оно никуда не годится.

Хотя неприлично низкая цена наводит на подозрения, я все-таки решаю съездить и посмотреть. Бойфренд Лиллы, Патрик, приходит домой, и от него буквально разит неприязнью — так же сильно, как и лосьоном после бритья. И впрямь пора подыскать другое жилье. Я поспешно спускаюсь и выхожу под палящий зной — как раз вовремя, чтобы успеть на автобус в Фэрлайт.
Дом громаден. Он выстроен из песчаника и кирпича, в нем два этажа. Это самый высокий и впечатляющий особняк на улице, застроенный хорошенькими стильными коттеджами. Его невозможно не заметить, проходя мимо. Такие дома заставляют задуматься о людях, которые в них живут. Он окружен роскошным зеленым садом, просторными лужайками, красивыми деревьями и так неожиданно шикарен, что я задумываюсь, не совершил ли ошибку. У дома даже есть название. Красивыми буквами на табличке у входа выгравирована надпись «Фэрвью».
Я еще раз проверяю адрес. Место то самое — и уж точно это не трущоба, которую я ожидал увидеть.
Входная дверь открывается, когда я иду по дорожке, но на улице светло, а в доме так темно, что не сразу удается разглядеть человека, который стоит на пороге. Поднявшись по ступенькам на крыльцо, я вижу, что там ждет мужчина, очень аккуратный, в рубашке и брюках. Он оглядывает меня с ног до головы. В шортах и футболке я выгляжу не ахти — и уже подумываю, не откланяться ли, но потом вспоминаю, что ищу жилье, а не работу.
Он протягивает руку:
— Маркус Харроу. А вы, видимо, Тим?
Он почти на голову выше. Темные волосы, властное лицо.
Я слышу в коридоре приближающиеся шаги, и рядом с Маркусом появляется женщина. Она тоже высокая, темноволосая, одета в деловой костюм.
— Моя сестра Фиона, — говорит Маркус. — Фиона, это Тим.
— Мы друзья Анны, — объясняет та. — Она ждет на кухне.
Мы идем по длинному широкому коридору. Мои глаза не сразу привыкают к темноте. Под ногами гладкий паркет, высокие потолки украшены красивой лепниной. Мы минуем бесчисленные двери (все они закрыты) и огромную лестницу, которая ведет на второй этаж. Наконец входим в просторную кухню, она же столовая. В отличие от мрачных коридоров кухня полна окон и света, стеклянные двери ведут во внутренний двор, за которым начинается сад.
За столом сидит светловолосая девушка. Она худая и бледная, с очень несчастным лицом. Есть в ней что-то хрупкое и беззащитное, наводящее на мысль, что она нездорова.
— Тим, — говорит Маркус, — это Анна. Анна Лондон.
Она встает, протягивает руку и немедленно ее отдергивает, затем здоровается едва слышным голосом и упирается взглядом в стол. Маркус сказал, что Анне двадцать, но выглядит она намного младше.
— Приятно познакомиться, — говорю я.
— Взаимно, — бормочет она.
— Итак, Тим, — говорит Фиона, — Маркус сказал, что вы работаете в ресторане.
— Да, — отвечаю я. — В Мэнли, недалеко отсюда. Десять минут пешком.
— У вас стабильное положение? Надежное? Вас не уволят в ближайшем будущем?
— Хозяин ресторана — мой отец, так что вряд ли он меня выкинет, — говорю я. — Иначе, знаете, семейные отношения испортятся.
Я рассчитывал пошутить, чтобы поднять всем настроение, но никто не смеется. Лицо Маркуса остается бесстрастным, Анна рассматривает свои подрагивающие руки, Фиона натянуто улыбается.
— Очень хорошо, — говорит она наконец. — Я думаю, пока хватит расспросов. Сейчас мы покажем вашу комнату.
Я вновь иду за ними по темным коридорам, поднимаюсь по лестнице. Процессию возглавляет Фиона. Я шагаю рядом с Анной и пытаюсь заглянуть ей в глаза, улыбнуться, установить хоть какой-нибудь контакт, но она упорно смотрит в пол, избегая моего взгляда.
— Фэрвью построили в 1890 году, — объясняет Маркус, пока мы поднимаемся. — Хотя дом очень большой и удобный, ему, возможно, недостает современной эстетики.
«Света, например», — думаю я.
— Он сильно отличается от среднестатистической австралийской застройки, — продолжает он. — По стилю он скорее британский. Фэрвью понравится не каждому, но лично я считаю, что у него свое очарование.
Буквально все в доме, включая лестницу, роскошно, величественно и красиво. Этот особняк наверняка стоит целое состояние, но он мрачный, холодный, гнетущий. На улице умопомрачительная жара, солнце светит так ярко, что асфальт сверкает, а здесь темно и прохладно как в пещере. Совсем другой мир.

Когда мы поднимаемся на второй этаж, Фиона останавливается у первой же двери.
— У нас есть несколько свободных комнат, — говорит она, — но эта едва ли не самая красивая.
Она открывает дверь, и я вижу чудесную спальню. Мне ни разу еще не доводилось в такой бывать. Она просторная, светлая, в ней достаточно мебели, чтобы комната была приятна глазу и в то же время не казалась загроможденной. Шагнуть в нее из мрачного коридора — все равно что выйти из пещеры на солнечный свет. Стены белые, на полу теплый паркет, из огромных окон открывается впечатляющий вид на гавань. У одной стены двуспальная кровать, у другой гардероб, в углу массивный деревянный стол, на полу дорогой ковер.
— В комнате удобств нет, — продолжает Фиона, — но на этаже три ванных. Одна из них прямо напротив, так что вам с Анной не придется стоять в очереди.
Я вспоминаю крошечную ванную, которую несколько недель делил с Патриком и Лиллой, и туалет, годный разве что для Индонезии. Иметь ванную в собственном распоряжении — это роскошь, о которой я никогда не мечтал.
Сама по себе комната в тысячу раз лучше, чем я мог вообразить. Я поворачиваюсь, чтобы осмотреться, подхожу к окну и выглядываю.
— Какой вид, — говорю я, качая головой. — Наверное, один из лучших в Сиднее.
— Да, очень красиво, — соглашается Маркус, становясь рядом. Он смотрит в окно, потом бросает взгляд на часы, выпрямляется, одергивает манжеты рубашки и сдвигает ступни вместе порывистым движением, почти по-военному.
— Так. Значит, вот ваша комната. Фиона, нам с тобой, пожалуй, пора в офис. — Он смотрит на Анну. — Полагаю, дальше вы сумеете договориться вдвоем.
Анна кивает.
— Конечно. Идите.
— Ты уверена? — спрашивает Фиона. — Все в порядке?
— Да.
Маркус и Фиона прощаются и уходят, и их шаги на лестнице — единственный звук в доме. Анна не говорит ни слова, не смотрит на меня. Ее взгляд устремлен в никуда. Она неподвижна и как будто в трансе. Лишь когда стук закрываемой входной двери эхом проносится по коридору, Анна шевелится. Она закрывает глаза и подносит ладонь к щеке. Жест странный, очень интимный, словно девушка позабыла о моем присутствии.
— Отличный дом, — говорю я.
Она открывает глаза.
— Спасибо.
Я жду, что Анна хотя бы попытается завязать разговор, о чем-нибудь спросить, рассказать нечто интересное о себе, но она просто стоит и нервно перебирает пальцами.
Не только Фэрвью кажется мне потусторонним, но и Анна. Она почти не разговаривает, а когда открывает рот, слова звучат так формально, что кажутся неестественными, вымученными, словно девушка читает роль с листа. Она держится неуклюже, сутуло, как будто ей недостает уверенности, чтобы распрямиться и смело взглянуть на мир, как будто она предпочла бы провалиться сквозь землю. Руки Анны постоянно движутся, сцепляясь и расцепляясь, или теребят одежду.
У меня ощущение, что первый шаг придется сделать самому, если я хочу добиться хоть каких-нибудь результатов.
Комната намного больше, чем я ожидал, и я готов согласиться, невзирая на то, насколько странна моя соседка и каковы упомянутые условия. Но я понимаю, что нужно задать несколько вопросов. Сто долларов в неделю за такую комнату — безумно дешево. Где-то должна быть ловушка.
— Комната потрясающая, — говорю я, — и дом прекрасный. Но когда я позвонил с утра, Маркус сказал, что есть какие-то условия. Это его собственные слова. Вы позволите уточнить, какие именно условия?
Она кивает. Если ей и раньше было как будто неловко, то теперь Анна волнуется еще сильнее. Она смотрит в пол и лихорадочно ломает пальцы. Ее лицо заметно краснеет.
— Я… — произносит она так тихо, что я не слышу.
— Простите?
— У меня агорафобия, — почти выкрикивает она.
— Агорафобия? — переспрашиваю я. Слово знакомое, но я не знаю, что оно означает. — А что…
— Повышено тревожное состояние, — объясняет Анна. — Панические атаки.
— Так. Ага. Панические атаки. — Я виновато улыбаюсь. — Извините, я, наверное, кажусь полным дураком, но все-таки я не вполне понимаю, что…
— Я никуда не могу выходить. Мне становится страшно.
— Вы никогда не выходите? — Я стараюсь не выказывать чересчур явный испуг, но тщетно. — Всегда сидите дома?
— Да, — отвечает она.
— Это, наверное, нелегко.
Анна моргает и отворачивается.
— Простите. Даже не знаю, что сказать. Я имел в виду, что вам, наверное, тяжело живется. А вы…
— Нет, — перебивает она. — Нет.
— Простите. Я не хотел… А как давно у вас эта штука? Как вы вообще справляетесь?
— Примерно полгода, — отвечает она. — Я полгода никуда не выходила.
«Целая вечность», — думаю я.
— Мне помогали Маркус и Фиона, — продолжает Анна, слегка поднимая голову. — Но они не могут вечно со мной нянчиться.
С минуту мы молчим и смотрим в окно. Я гадаю, каково видеть небо, солнце, лодки в гавани и прочую красоту, сидя взаперти целый день, каждый день. Сама мысль о том, чтобы смотреть на окружающий мир, будучи не в силах в него влиться, кажется невероятной. Сущая пытка.
— Ну ладно, — наконец говорю я. — Значит, вам кто-то нужен, чтобы ходить за покупками, приносить хлеб, молоко и так далее? Это и есть условия, о которых говорил Маркус?
— В основном да, — отвечает она. — Я многое заказываю онлайн, но иногда проще сходить в магазин. И Маркус думает, что мне лучше жить не одной. Э… на случай какой-нибудь экстренной необходимости, например. Фэрвью такой большой… — она замолкает.
— То есть вы составляете список, а я иду за покупками? — уточняю я. — Или как?
— Мы выработаем систему, — говорит Анна. — Лишь бы вы не напрягались. Я не хочу вас обременять.
Я жму плечами и улыбаюсь.
— Комната просто супер. Если, по-вашему, я подхожу… то есть, наверное, вы тоже хотите о чем-нибудь спросить?
— Да нет. — Она качает головой. — Занимайте комнату, если хотите. Вы вроде бы совершенно нормальный человек… — едва ли не впервые девушка улыбается. — В любом случае гораздо нормальней, чем я.
Мы спускаемся и по пути обговариваем кое-какие подробности. Анна дает мне ключ от входной двери, показывает прачечную и задний двор. Ухожу я в приподнятом настроении. Комната прекрасна, цена более чем доступна, дом расположен в одном из лучших районов Сиднея. Анна, конечно, странная, но не настолько, чтобы это меня раздражало. Насколько я могу судить, она просто тихая и немного нервная — ничего такого, из-за чего стоило бы волноваться. А вдруг рядом со мной ей полегчает? На самый худой конец я привнесу немного жизни в Фэрвью, открою двери и окна, впущу свет.

2

Анна наблюдает за ним из окна. Закрыв входную дверь, она проскальзывает в гостиную, отодвигает занавеску и выглядывает.
Он идет быстро, слегка подскакивая — счастливая походка оптимиста, которому есть куда идти и не о чем беспокоиться.
Анне нравится, как он выглядит. Тима не назовешь красавцем, но у него открытое лицо, веснушки и растрепанные ветром волосы, которые некогда, возможно, были каштановыми, но на солнце выгорели добела. Прямой и честный взгляд, искренняя улыбка. Судя по всему, живется ему легко. Он любим, уверен в себе и в мире и знает свое место в нем. Тима никогда не ломала жизнь, не предавал собственный хрупкий рассудок.
Он выглядит как человек, который принадлежит ветру, солнцу, морю, тем стихиям, которые так ее пугают. Природе, которой она так старательно сторонится.
Анне кажется, что, если лизнуть его кожу, она будет соленой на вкус.

3

Пусть даже до начала моей смены еще больше двух часов, я иду в ресторан сразу после разговора с Анной. Добравшись до причала, я чувствую себя совершенно счастливым. Не только потому что дом стоит близко к пляжу и к центру города, но и потому что удобно ходить пешком на работу.
Мимо рысцой пробегает жилистый, спортивного вида старик, кивает в сторону сверкающей воды и качает головой, словно говоря: «Ты посмотри, вот это красота». Я улыбаюсь в ответ и вскидываю руку, словно салютуя.
В «Корсо» шумно и людно, пахнет вафельными рожками из кафе-мороженого и солью от океана. Настроение бодрое и приподнятое. После работы оно изменится, его испортят выпивка, пьяные крики и драки, разбитые бутылки, девушки с грустными лицами, ковыляющие домой на шпильках… Но в начале вечера я всегда испытываю праздничное чувство по отношению к этому месту, которое очень люблю.
«Корсо» находится прямо напротив Мэнли-Бич. Отец уже в ресторане, когда я прихожу. Он стоит, согнувшись, за стойкой и расставляет бутылки в холодильнике.
— Привет, — говорю я.
Он вздрагивает, потом ухмыляется.
— Я нашел жилье, — продолжаю я. — В Фэрлайте, совсем близко. Просто супер, с потрясающим видом на гавань. И очень дешево.
— Да? — он хмурится. — А в чем подстава?
Я сажусь на табурет и ставлю локти на стойку.
— Можно пива?
— Если оторвешь зад от стула и поможешь, я подумаю об этом.
Я захожу за стойку, открываю ящик пива и начинаю совать бутылки в холодильник.
— Ну, рассказывай, — требует он. — Сколько стоит и что за место?
— Сто баксов в неделю за комнату в красивом старом доме рядом с гаванью. Называется Фэрвью. Представляешь? Я буду жить в доме, у которого даже есть название.
— Звучит стильно.
— Он и правда стильный. Просто огромный, па. Уйма комнат. Из моего окна такой вид, что ты не поверишь. На море и на мыс. Я буду лежать в постели и смотреть, как ходит паром.
— И?.. — отец поднимает плечи, намекая, чтоб я не тянул.
— Хозяйку зовут Анна, у нее агорафобия, и она никуда не выходит. Ей нужна помощь по хозяйству. Ходить в магазин и так далее. Собственно, все. Ничего особенного.
Папино молчание очень красноречиво.
— Что?
— Знаешь, Тимми, — говорит он, — по-моему, ты подписался на что-то очень странное.
Я провожу пальцами по волосам и пытаюсь скрыть раздражение.
— Что значит «на что-то странное»?
— Я думал, ты уехал в Индонезию, чтобы разобраться в себе, — продолжает отец. — Чтобы понять, чего ты хочешь в жизни.
«Я уехал в Индонезию, чтобы кататься на доске, — думаю я, — а не для того чтобы искать себя».
— И вот ты возвращаешься, несколько недель торчишь у Лиллы, а теперь собираешься снимать жилье за гроши и ухаживать за какой-то психической больной только ради того, чтобы не бросать ресторан. Лишь бы не искать нормальную работу. По-моему, ты боишься жизни. Реальной жизни.
Я больше не в силах скрывать раздражение.
— У Анны панические атаки. Ничего ужасного. И я не боюсь жизни, а просто пока не понял, чего хочу. Я… блин, папа, я только…
— Только — что? — перебивает он. — У тебя есть мозги, так почему ты ими не пользуешься? Почему не пользуешься всем тем хорошим, что тебе дали? Почему не хочешь сделать хоть какое-то усилие, чтобы продвинуться?
— Продвинуться? — я смотрю на него. — Я вообще не понимаю, что это такое.
— Ладно. — Папа вздыхает и снова принимается запихивать в холодильник бутылки с пивом. — Как хочешь.
Мне нравится работать в ресторане. Нравится работать по ночам, а днем делать, что вздумается. Кому нужна работа, от которой бывает стресс. Работа, о которой невозможно забыть даже дома, даже во сне. Но не проходит и дня, чтобы папа не заговорил об усилиях, о приличной работе, о карьере, об определенном пути в жизни…
Некоторое время мы работаем молча. Опорожнив два ящика пива, я встаю и шагаю на кухню.
— Когда ты переезжаешь? — спрашивает вдогонку отец.
— Завтра.

Ресторан открывается в половине шестого, а к четырем я уже заканчиваю все дела и подхожу к отцу, который сидит в зале за столом и возится с бумагами.
— Ты забыл пиво взять, — говорит он. — Не хочешь сесть и выпить со мной?
В детстве я считал себя хранителем папиного счастья. Если он звал меня на рыбалку, я соглашался, пусть даже ненавидел скользких червяков, запах тины и мучительную необходимость наблюдать, как умирает рыба. Если отец смотрел по телевизору кино, документальный фильм или новости, я садился рядом и делал вид, что мне очень интересно. Я думал, он будет скучать, если меня не будет рядом — по крайней мере так я твердил самому себе, но однажды вечером услышал, как он разговаривал с мамой, думая, что я сплю. «Он и минутки не может побыть один, бедняжка. Вечно таскается следом как пришитый. Мальчику не хватает внимания. И любви».
Услышав это, я съежился от смущения — и с тех пор предпочитал заниматься своими делами и жить по-своему.
— Нет, — говорю я. — Я быстренько схожу окунусь, пока мы не открылись.
Отец одобрительно помахивает рукой, не отрываясь от бумаг.

Когда я возвращаюсь домой, в квартире тихо, но Лилла оставила для меня включенной лампу в гостиной. Я иду прямо на кухню, тихонько открываю холодильник и лезу в дальний угол, где держу пиво.
— Можно мне тоже? — На кухне появляется Лилла, всклокоченная со сна, в кружевной ночнушке, которая выглядит чертовски соблазнительно. Когда она закидывает руку за голову и зевает, подол задирается до неприличия высоко, и я отворачиваюсь.
— Только если оденешься, — говорю я.
Она закатывает глаза, но через несколько минут, когда она присоединяется ко мне в гостиной, на ней огромная старая футболка, которая спускается до колен. Но Лилла все равно выглядит сексуально, трудно на нее не смотреть. Лилла садится на кушетку, скрестив ноги, с пивом в руках.
— Значит, ты снял комнату? — спрашивает она. — Ну, какая она? Настоящая трущоба?
— А вот и нет, — отвечаю я. Очень хочется рассказать ей про Фэрвью, про то, какой он внушительный, но я раздумываю. Гораздо приятнее будет ошеломить Лиллу, когда она увидит дом сама. — А что? Ты думала, я ничего приличного не найду?
Она жмет плечами.
— Я сомневалась, что ты вообще попытаешься.
— Можешь порадоваться — я попытался. И мне повезло. Ты счастлива?
Лилла рассматривает бутылку.
— Патрика нет дома, — наконец говорит она.
— Да?
— Мы поругались после твоего ухода.
— Правда?
— Патрику кажется, что в твоем присутствии я себя иначе веду. Он считает, что я все еще к тебе неравнодушна.
Вопреки благим намерениям и желанию твердо признать, что наши с Лиллой отношения остались в прошлом, сердце начинает колотиться, а в сердце закрадывается небольшая надежда. Я стараюсь заглушить чувства, ничего не выказывать, сохранять бесстрастное лицо.
— Нет, мы с ним не расстались, ничего такого. Я люблю его, Тим. Господи, только не надо нелепых фантазий. Он, наверное, просто что-то почувствовал… не знаю… остаточные эмоции, аура…
— Остаточные?
— Ну да.
Я смотрю на Лиллу и выпиваю полбутылки одним глотком. Нужно прервать этот разговор, сменить тему, избавить себя от унижения. Но я не могу. Не могу. Как будто бегу вниз по крутому склону, и остановиться не удается, как бы мне того ни хотелось. И не важно, что, когда я рухну у подножия, наверняка будет больно.
— И что? — спрашиваю я, покрепче стискивая бутылку, чтобы скрыть дрожь в пальцах. — Ты даже представить не в состоянии, что мы снова можем быть вместе, да?
Она искоса глядит на меня. Не знаю, что в ее глазах — жалость или упрек.
— Не надо, Тим. Лучше не будем.
Я допиваю пиво.
— И вообще, — продолжает Лилла наигранно бодрым голосом, — давай поговорим о чем-нибудь приятном. Что это за девушка? Ну, твоя новая соседка.
— Ее зовут Анна. Она хозяйка, а не соседка, — коротко отвечаю я. — Если ты не возражаешь, я пойду в душ.

4

На следующее утро я встаю рано, потому что ночью в основном ворочался, метался и почти не спал. Я одеваюсь и собираю вещи, то есть скатываю спальник, засовываю одежду в рюкзак, забираю небольшую коллекцию книг и кладу лэптоп в чехол. Оставив короткую записку для Лиллы, я шагаю к автобусной остановке.
Еще достаточно прохладно, чтобы получать удовольствие, сидя на солнце, и, несмотря на гнетущий разговор, который состоялся у нас с Лиллой накануне, я уверен и исполнен оптимизма. По крайней мере теперь я знаю, чего хочу. Просто нужно об этом помнить и больше не предаваться пустым надеждам.
Придя в Фэрвью и отворив кованую калитку, я чувствую себя нарушителем границы. На мне старые шорты, футболка и дешевые резиновые шлепанцы. Несомненно, я выгляжу отнюдь не как человек, достойный жить в таком доме.
Анна открывает дверь почти сразу после звонка.
— Вот это скорость, — я смеюсь. — Вы, наверное, караулили у окна.
Я шучу, но девушка краснеет и опускает глаза.
— Я вас ждала, — говорит она.
Анна одета так же бесформенно, как вчера. Волосы собраны в хвост. Я снова замечаю, какой юной она кажется, когда застенчиво смотрит на меня, сцепив руки.
Пройти в дом нелегко. Анна стоит на пороге, загородив дорогу, так что приходится сказать:
— Извините, можно?..
Она делает шаг в сторону и протягивает руку, словно желая помочь с вещами, но так ничего и не берет.
— Да ладно, — говорю я.
Анна молча следует за мной, пока я шагаю по темному коридору. Я складываю вещи у подножия лестницы и поворачиваюсь к ней:
— Я только отнесу вещи.
— Вы помните, как идти?
— Да, конечно. Спасибо.
Она остается стоять возле лестницы, а я иду в спальню. Уходит всего несколько минут, чтобы разложить вещи. Одежду я убираю в гардероб, книги и лэптоп кладу на стол, запихиваю пустой рюкзак и спальник под кровать. Закончив, я удовлетворенно обвожу комнату взглядом. Она моя. По крайней мере на некоторое время. Просто не верится.
Отправившись на поиски ванной, я замечаю в дальнем конце коридора Анну. Стоя возле маленькой дверцы, она достает из кармана ключ и вставляет его в замок. Должно быть, она слышит мои шаги, потому что замирает, вынимает ключ из замка и оборачивается.
— Это я. — И машу рукой.
— Все хорошо? — Она подходит ко мне. — Ничего не нужно?
— Да, — говорю я. — Простите, я не хотел вас беспокоить. Просто решил осмотреться. Если можно. Честное слово, я не…
— О, я ведь даже не показала вам дом, — перебивает Анна, захлопывая рот ладонью. — Извините. Как глупо. Просто не верится, что я забыла. Наверное, вы подумали, что я…
— Ей-богу, ничего страшного. Комната такая клевая…
Я бы предпочел прогуляться по дому в одиночку. Нервозность Анны и ее постоянная скованность меня смущают. Но я не знаю, как сказать ей об этом, не рискуя показаться грубым и не усугубив ситуацию.
— Давайте начнем с первого этажа, — предлагает она. — Здесь, наверху, в основном одни спальни.
Я спускаюсь вслед за девушкой по лестнице. Она осторожно ступает на каждую ступеньку, словно боится упасть.
— В детстве мне бы очень понравился этот дом, — говорю я. — Самое подходящее место, чтобы играть в разные игры, особенно в те, для которых нужно побольше места. Например, в прятки. Вы здесь выросли?
— Да, — отвечает Анна. — Я прожила в Фэрвью всю жизнь.
Она не останавливается, не оборачивается, чтобы посмотреть на меня, но голос ее звучит достаточно дружелюбно, и я продолжаю:
— И вам никогда не было страшно жить в таком большом доме? Даже в детстве?
— Страшно? — Она оборачивается и смотрит на меня, подняв брови. — Чего тут бояться?
— Ну как обычно. Теней, чудовищ, призраков… — я жму плечами.
Она не отвечает.
— Кто сейчас владеет домом? Он ваш? — спрашиваю я, когда мы достигаем подножия лестницы. Как только вопрос срывается с моих губ, я об этом жалею. Все равно что спросить, сколько у нее денег.
Но Анна, кажется, не обижена. Она отвечает так же бесстрастно:
— Да. Он достался мне в наследство от родителей. Сейчас он мой.
Должно быть, я плохо скрываю любопытство, поскольку она продолжает, прежде чем я успеваю спросить:
— Мои родители погибли в аварии три года назад.
— О Господи, — говорю я. — Кошмар какой. Простите, я не знал.
«Теперь понятно, почему она такая странная и так боится внешнего мира», — думаю я.

Анна водит меня по всем комнатам первого этажа. Первая из них — парадная столовая. Темно-красные стены, огромный обеденный стол, за которым может уместиться как минимум шестнадцать человек. С потолка свисает причудливая люстра. Здесь есть что-то готическое.
Дальше — библиотека. Две стены от пола до потолка заняты книгами. Полно настольных ламп, кофейных столиков, старых и неудобных на вид кресел. В комнате темно и пыльно, слабо пахнет плесенью. Такое ощущение, что тут много лет никто не бывал.
Гостиная выглядит куда приятнее. В отличие от двух предыдущих комнат шторы здесь раздвинуты, снаружи льется свет. Главные предметы мебели — несколько огромных мягких кушеток; судя по примятым подушкам, ими регулярно пользуются. На полу лежат коврики, на стенах висят картины. Есть огромный современный телевизор, а в углу — старая стереосистема. Не считая размера, гостиная выглядит совсем обыденно. Уютная, теплая. Подходящее место, чтобы расслабиться.
Последняя комната с этой стороны коридора до отказа забита ненужными вещами. Анна называет ее «барахолкой», и я понимаю почему. Антикварная мебель, старые велосипеды, груда непонятных коробок, которые занимают буквально все свободное место.
Мы переходим на другую сторону.
— А это бальная зала, — объявляет Анна, открывая крайнюю дверь.
Я удивленно смеюсь и шагаю за порог.
— Ого. Просто нереально.
Мой голос эхом отскакивает от стен. Анна щелкает выключателем, и три огромные люстры озаряют комнату светом. Стены белые, огромный потолок украшен замысловатой лепниной, под ногами — выцветший теплый паркет. В одном конце зала — открытый камин с каменной резной полкой. Ночью, если включить свет и развести огонь, вид, должно быть, волшебный.
— Даже не верится, — говорю я, медленно поворачиваясь, чтобы осмотреться. — У вас часто были вечеринки?
— Вечеринки? Да, конечно. Постоянно. — Она отрывисто и невесело смеется.
Мы возвращаемся наверх, и Анна показывает мне пустующие спальни. Они такие же огромные, как моя, но шторы везде опущены, поэтому они выглядят намного мрачнее. Все комнаты на один лад, с деревянными полами, латунными кроватями, старыми коврами и толстыми плотными шторами. Они были бы красивы, если бы в них кто-нибудь жил, если бы отдернул шторы, но в доме тихо и безлюдно. Нашим шагам вторит эхо. Есть что-то потустороннее и гнетущее в пустоте нежилых помещений.
— Вам нужно пустить побольше жильцов, — говорю я. — Почему бы не открыть пансион?
Я шучу, но Анна пугается и энергично мотает головой.
— А какая комната — ваша? — спрашиваю я.
— Здесь, — отвечает она и направляется в конец коридора.
Там три закрытых двери, две напротив друг друга, третья, поменьше, примыкает. Анна останавливается у одной из обращенных друг к другу дверей, но, прежде чем она успевает ее открыть, я указываю на маленькую дверь, которую перед началом нашей экскурсии помешал отпереть, и спрашиваю:
— А там что?
— Лестница на чердак, — отвечает Анна и несколько секунд смотрит на меня, прежде чем отрывисто ответить: — Обычно она заперта.
Я догадываюсь, что получил предупреждение.
— Вот моя комната, — говорит Анна, открывая дверь.
Эта спальня намного меньше, чем другие, с узкой кроватью и маленьким окном, которое выходит в сад. Странный выбор. Почему Анна предпочла самую скромную и тесную комнатку в доме?
— Красиво, — неискренне говорю я и указываю на дверь напротив: — А здесь что?
— Всего лишь еще одна спальня.
— Можно глянуть?
Она медлит, жмет плечами, качает головой, как будто ведет какой-то бурный внутренний диалог, а затем подходит и медленно открывает дверь.
Выглядит эта комната совсем иначе. Прочие спальни на втором этаже выкрашены в нейтральные цвета, а здесь стены теплого зеленого оттенка. С потолка свисает ярко-оранжевый бумажный фонарь. Вдоль одной стены тянется мягкое сиденье, вдоль другой — пустые книжные полки! Занавески тоже зеленые, но темнее. Облик у комнаты современный, яркий, неожиданный, манящий.
— Ого, прикольно, — говорю я. — А почему вы не живете здесь?
Мне кажется, что моя фраза совершенно безобидна и безвредна, ее даже можно счесть комплиментом. Но Анна сердито смотрит на меня, словно я сказал нечто совершенно недопустимое. Она закрывает дверь так быстро, что приходится поспешно отступить на шаг.
— Ладно, — говорит она, давая понять, что экскурсия окончена, а затем, как ни странно, добавляет: — Спасибо.
— Э… вам спасибо, — говорю я. — Теперь я уж не заблужусь. Не хотелось бы ночью случайно забрести в чужую спальню.
Она краснеет.
— Я имел в виду — в какую-нибудь пустую комнату, — поправляюсь я. Застенчивость Анны заразительна: я чувствую, как у самого вспыхивают щеки. — Кстати, я вечерком хотел пойти прогуляться. Поболтаюсь где-нибудь с приятелями и все такое.
Объясняться вовсе не обязательно, и атмосфера становится еще напряженнее. Анна кивает, прижавшись спиной к двери, и я понимаю, что она ждет моего ухода.
— До свидания. — Я улыбаюсь, нелепо машу рукой и шагаю по коридору к себе. Такое облегчение закрыть за собой дверь и наконец оставить разговор с Анной позади. Хотел бы я знать, когда нам станет легче общаться. Надеюсь, в конце концов она немного расслабится. Наверное, ей просто требуется некоторое время, чтобы проникнуться дружескими чувствами.
Я нахожу телефон и отправляю эсэмэс друзьям, чтобы узнать, как дела. Рич перезванивает почти сразу же. Приятно получить от него весточку. Он мой лучший друг, но мы почти не виделись с тех пор, как я вернулся из Индонезии. У него новая подружка — студентка медицинского факультета по имени Би — и он все свободное время проводит с ней. Ничего удивительного. Я сам о нем позабыл, когда встречался с Лиллой. Но я знаю, что Рич непременно откликнется, если будет всерьез мне нужен.
Мы договариваемся встретиться на барбекю у одного нашего знакомого в Наррабеене. Я принимаю душ и переодеваюсь. До выхода есть немного времени, поэтому я включаю лэптоп, читаю пару отчетов о событиях в мире серфинга, слушаю музыку на «Ютубе», потом захожу на «Фейсбук» и делаю то, ради чего, собственно, и зарегистрировался в этой социальной сети. Я не слишком-то ломаю голову над причинами и даже не напоминаю себе о недавно принятом решении. Я захожу на страницу Лиллы и вижу недавно обновленный статус: «Мириться так приятно!»
Значит, Патрик вернулся.
Какая досада. Я закрываю лэптоп и ухожу.
— До свидания, Анна! — кричу я от двери.
Просто удивительно, как хорошо на улице, подальше от мрачных унылых комнат. Дело не только в доме, но и в Анне. Она то ли недружелюбна, то ли чересчур застенчива, может быть, то и другое, но есть и что-то третье. Она напоминает дурную актрису в костюме с чужого плеча, которая неубедительно, неловко играет роль. Очевидно, что девушка скрывает свою подлинную натуру.
Интересно, позволит ли мне Анна когда-нибудь увидеть, какая она на самом деле.

5

Она слышит, как он окликает ее, и дрожащим голосом отзывается:
— До свидания, Тим, увидимся.
Но Анна сомневается, что он слышит. Его шаги замирают на лестнице, потом хлопает входная дверь. Трудно винить Тима за то, что он хочет поскорее отсюда выбраться, уйти подальше от нее. Если бы она сама могла уйти подальше от себя, от собственных беспокойных мыслей, от дурацких тревог. Если бы только…
Тим ей нравится. Его присутствие само по себе в достаточной мере отвлекает Анну от грустных мыслей, которые не дают покоя, от бессмысленной одержимости прошлым, от желания вернуться назад.
Но вернуться невозможно. Сколько бы она ни прожила, сколько бы ни мечтала об этом. Мертвых не воскресишь.
Когда Анна убеждается, что Тим ушел, выходит из комнаты и поднимается на чердак. Там ее святыня, единственное место, где она чувствует себя почти прежней. Анну влечет на чердак. Он сродни наркотику.
Закрыв за собой дверь и задвинув щеколду, чтобы никто не помешал ей и не застал врасплох, она задумывается над вопросом, который задал Тим, боялась ли она когда-нибудь темноты и привидений. Анна горько улыбается.
Если бы он только знал.

6

Возвращаюсь я ближе к полуночи. Чищу зубы, умываюсь. Вытираясь, я слышу звук, который заставляет меня замереть. Высокий, похожий на плач. Поначалу кажется, что мяукает кошка. Я прислушиваюсь, но во второй раз он раздается, лишь когда я выхожу из ванной в коридор. Это не кошка, а человек.
Анна.
Я подхожу к ее комнате и останавливаюсь у двери. Звук становится отчетливым и долгим. Она рыдает. Я стою и слушаю. Я устал, и мне неохота завязывать очередной неловкий разговор, но нельзя же просто так бросить человека, у которого столь очевидное горе.
— Анна? — Я легонько стучу в дверь. — Это я, Тим. Вы в порядке?
Она не отвечает, и плач продолжается.
— Анна, — повторяю я уже громче. — Вам что-нибудь нужно? Я могу помочь?
Девушка не отзывается и не перестает плакать. Я берусь за ручку и уже начинаю ее поворачивать, но тут же передумываю. Она, разумеется, слышала меня и знает, что я здесь. Если бы она хотела, чтобы я вошел, то сказала бы.
— Анна, — говорю я. — Я иду к себе. Я рядом. Если что-то понадобится, если вы захотите поговорить или что-нибудь такое, скажите мне. Я серьезно. Ничего страшного, даже если разбудите. Просто придите и постучите. Если хотите… — я откашливаюсь. — Надеюсь, с вами все в порядке? Я сейчас уйду, но я правда готов помочь. Если что, позовите, ладно? Никаких проблем.
Я возвращаюсь в комнату и ложусь спать. Лежа в постели, по-прежнему слышу отдаленный плач. Тогда я засовываю голову под подушку и засыпаю.

На следующее утро я встаю рано и иду на пляж Мэнли покататься. По пути захожу в ресторан и забираю доску из кладовки. На пляже толпа народу, как я и думал, но волны что надо, и в отличие от иных дней, когда атмосфера бывает изрядно накаленной, сегодня все довольно миролюбивы, не прочь поделиться и готовы подождать. Очень приятно просто сидеть на доске и радоваться жизни. Солнце поднимается все выше, и на поверхности воды пляшут яркие пятна света. Море так блестит, что я щурюсь и улыбаюсь.
На доске я чувствую себя сильным. Как будто нет ничего невозможного и в то же время ничего по-настоящему важного. Я одновременно могуч и ничтожен. Обширное пространство океана и его сила дают мне ощущение свободы, которое я не знаю на суше. Здесь мне не нужна Лилла. Вообще никто не нужен. В эти короткие и прекрасные минуты не существует ничего, кроме меня, моей доски и волн.
Покатавшись, я отношу доску обратно в ресторан и переодеваюсь в сухое. Потом нахожу пустую бутылку и отливаю у отца немного кофе, чтобы прихватить домой. Кофе здесь вкусный. Крепкий и насыщенный. Действует, как положено. Папа знает, что я ворую кофе, и иногда грозится урезать мне зарплату. Но до сих пор он этого не сделал и вряд ли сделает. Со временем я начал считать дармовой кофе чем-то вроде премии.
По пути я захожу в супермаркет, чтобы купить продукты. Яйца, хрустящий хлеб, спелую клубнику, свежие персики, настоящий кленовый сироп и масло. Я подумываю, не приготовить ли завтрак и для Анны, если она дома, а потом вспоминаю, что она, разумеется, дома, потому что никуда не выходит. Вечно в четырех стенах. Эта мысль отрезвляет. «Неудивительно, что она плакала», — думаю я.
Уже почти девять, когда я возвращаюсь. Еду отношу прямо на кухню и выгружаю из пакетов. На кухне чисто, чайник холодный, Анны не видно и не слышно — видимо, она еще не встала. Я открываю один из шкафов и изучаю содержимое. Приятно видеть, что кухня снабжена всем необходимым. Отличные кастрюли, острые ножи, чугунная сковорода на длинной ручке, замысловатая кофеварка. Но еды никакой. Холодильник пуст, не считая пакета молока, куска сыра и вялой моркови. В кладовке — скудный запас разной дряни. Консервированные супы, огромная бутылка с томатным соусом, макароны. Ничего интересного — ни специй, ни приправ, ни хотя бы чеснока и лука.
Закрыть дверь кладовки что-то мешает. Я наклоняюсь и обнаруживаю мятый листок бумаги, угодивший между дверью и полом. Я извлекаю его и разглаживаю на столе. Бумажка сплошь исписана именем «Бенджамен», вдоль и поперек. Писавший, похоже, был в отчаянии, ближе к концу ручка продавливает бумагу. Буквы отчетливые, с наклоном влево, уверенные. Наверняка это Анна, хотя трудно представить, чтобы столь хрупкая и замкнутая девушка так писала.
Понятия не имею, кто такой Бенджамен — нынешний или бывший бойфренд, наверное, — но я убеждаюсь, что первоначальное впечатление оказалось верным. Анна многое скрывает. Бесстрастная механическая внешность — своего рода маскировка, защитная броня. А подлинная суть прячется.
Я складываю листок и бросаю его на пол, где он валялся до сих пор — есть вещи, о которых лучше помолчать, если увидишь.
Когда я разбиваю яйца, Анна заходит на кухню. На ней просторная, как ночнушка, футболка, яркая, с пятнистым узором, как у ребенка.
— Доброе утро, — говорю я. — Я готовлю французский тост. Вы голодны? Хотите есть?
— Да, — тихо отвечает она. — Да. Спасибо.
Я взбиваю яйца, нагреваю сковородку, а Анна просто стоит рядом и как будто чего-то ждет. Наконец она спрашивает:
— Помощь нужна?
Я прошу помыть и нарезать клубнику, и несколько минут мы проводим в молчании, которое нарушается лишь шипением поджариваемого в масле хлеба. Ситуация вроде бы располагающая к общению и приятная, но я чувствую, как от Анны исходит нервное напряжение.
— Все в порядке? — спрашиваю я. — В смысле, вы…
— Да, все нормально, — говорит она. — Извините. Просто не обращайте на меня внимания, если можно. Я безнадежна.
— Вовсе нет, — возражаю я. — Не надо так говорить.
Она жмет плечами.
За завтраком я задумываюсь, не упомянуть ли о том, что ночью слышал плач, но не знаю, с чего начать. Решаю коснуться этой темы косвенно, дать Анне возможность заговорить самой, если она захочет.
— Вчера я вернулся домой около полуночи. Спасибо, что оставили свет. Надеюсь, я вас не побеспокоил, когда пришел? Вы крепко спали?
— Да, как убитая, — отвечает она с бесстрастным, непроницаемым лицом. — Вы меня совершенно не потревожили. Я ничего не слышала.

Она настаивает на том, чтобы вымыть посуду после завтрака, поэтому я оставляю ее на кухне, а сам иду в комнату. Некоторое время я провожу в Интернете, устояв перед искушением зайти в «Фейсбук» и посмотреть, чем занята Лилла.
Когда я спускаюсь на кухню, чтобы сделать себе сандвич, в дверь стучат. Я слышу, как Анна идет по коридору и отпирает дверь. Голоса. Шаги.
Через несколько минут Анна появляется на кухне с Фионой, которая тащит сумку с продуктами и оживленно о чем-то говорит. Она останавливается, заметив меня, и здоровается.
— Здравствуйте, Фиона. Очень приятно вас видеть.
— Я тут кое-что принесла, — она ставит сумку на стул. — Молоко, хлеб, кофе.
— Извините, — говорю я, глядя на Анну. — Может быть, мне нужно было сначала спросить? Я уже кое-что купил.
Фиона машет рукой.
— Не беспокойтесь, я просто подумала: вдруг пригодится. Все равно проходила мимо магазина. Это привычка. А теперь вы оба сядьте, я уберу продукты, а потом мы сварим кофе.
Мы с Анной сидим за столом, пока Фиона разбирает покупки. Она предлагает растворимый кофе, и я соглашаюсь, хоть и терпеть его не могу. Не хочу показаться недружелюбным.
Фионе, должно быть, под тридцать или чуть за тридцать — она в любом случае старше меня — и по отношению к Анне она держится покровительственно, с родительской заботой. Она больше похожа на мать или на старшую сестру, чем на подругу.
Фиона ставит кружки на стол, предлагает нам сахар и молоко, садится между мной и Анной и поворачивается ко мне:
— Как устроились? Нравится дом?
— Да, — я киваю. — Просто супер.
— Не слишком просторно? — продолжает Фиона. — Не заблудились?
— Пока нет, — отвечаю я.
Фиона начинает рассказывать длинную и запутанную историю о какой-то дорожной аварии, которую видела по пути сюда. Мне совсем не интересно, но из вежливости я притворяюсь. Анна даже не старается. Она прихлебывает кофе и смотрит в никуда, как будто совсем не обращая внимания на слова Фионы, которую, похоже, совсем не беспокоит странное поведение подруги. Она говорит и говорит, как будто ситуация абсолютно нормальная. Я задумываюсь: может быть, она так привыкла к скрытности Анны, что перестала ее замечать — или же научилась не обращать на эти странности внимание.
Когда мы допиваем кофе, Фиона ставит пустые кружки в раковину. Она прощается с Анной и наклоняется, чтобы поцеловать ее в макушку. Девушка слабо улыбается.
— Тим, не могли бы вы посмотреть, что такое с моей машиной? — спрашивает Фиона. — Всю дорогу мигал огонек на приборной доске. Может быть, масло закончилось?
— Да, конечно, — я жму плечами. — Сейчас гляну. Правда, механик из меня не особый.
Я иду вслед за ней по коридору и выхожу на крыльцо. Фиона прикрывает дверь.
— Дело не в машине, — тихонько говорит она, оглядываясь и плотно сдвигая брови — густые и темные, которые так идут Маркусу, но на ее лице кажутся мужскими. — Я просто хотела предупредить: если жить в одном доме с Анной вам покажется слишком тяжело и если вы решите съехать, мы с Маркусом не обидимся. Главное, чтобы вы не чувствовали себя обязанным здесь оставаться. Вы вольны уехать в любое время, как только захотите. Просто помните об этом. В любое время.

7

В ресторане вечером нас только трое — я на кухне, Блейк моет посуду, а наша лучшая официантка, Джо, работает в зале. Из всех, кто работает в «Корсо», Джо и Блейк — мои фавориты. Блейк невероятный здоровяк, добродушный гигант. Самое приятное в нем — непоколебимое спокойствие. Безмятежность — полезная штука в жаркой людной кухне. Тарелки могут громоздиться горами, но Блейк спокойно работает, неизменно улыбаясь и оставаясь вежливым.
Джо тоже добродушна, но если Блейк большой и невозмутимый, то она маленькая, изящная, быстрая. У нее темные волосы и яркие глаза. Когда клиентов много, я готов поклясться, что она наполняет весь ресторан своей энергией. А еще у Джо сверхъестественная способность знать, что происходит за каждым столиком.
Мы работаем втроем, дела идут прекрасно, последние посетители уходят, и к десяти уже прибрано.
Устроившись за стойкой, мы с Блейком пьем пиво, Джо — красное вино.
— Хорошие сегодня чаевые? — спрашиваю я.
Она улыбается.
— Двадцать пять баксов.
— Значит, ты нам ставишь выпивку в «Стейне», — говорит Блейк.
— Договорились, — охотно соглашается Джо. — Тим, ты с нами?
— Нет, — отвечаю я. — Пойду домой. Сил совсем нет. Я рано встал, чтобы покататься.
— Неплохо, — замечает Блейк. — Эй, ты все еще в Колларой у своей бывшей? Вечером туда фиг доберешься.
— Я недавно съехал, — говорю я. — Теперь живу неподалеку, в Фэрлайт. Минут десять — пятнадцать ходу отсюда.
— Правда? — он свистит. — В Фэрлайт? Отличное место. Я там подрабатывал маляром. Там есть один красивый старый дом из песчаника. Знаешь, про какой я? Такой, огромный, с шикарным садом. Хозяйка хотела, чтоб я выкрасил столовую в красный цвет, точно помню. Мы боялись, что будет слишком темно, но получилось неплохо.
— Именно там я и живу.
— Ты не шутишь? На Лодердейл-авеню?
Я киваю.
— Дом называется «Фэрвью».
— Точно, он самый. — Блейк качает головой и поглядывает на Джо. — Старик, я его обожаю. В детстве все время ходил мимо. Мне казалось, что это настоящий замок. Я обещал себе, что когда-нибудь накоплю денег и тогда… — Он смеется и смотрит на свою запачканную одежду. — Но, похоже, в обозримом будущем не светит. Лучше скажи, как тебя угораздило там поселиться?
— Я просто снимаю комнату. У девушки по имени Анна, — отвечаю я.
— Анна? Это дочка хозяйки. — Блейк задумывается и припоминает: — Дом большой, а их было всего трое. Анна приносила нам питье. Такая общительная, веселая. — Он ухмыляется.
— Да нет же, — отвечаю я. — Анна страшно застенчивая. Может быть, ты ее с кем-то путаешь? Она блондинка. Худая… — Я не упоминаю, что Анну трудно назвать общительной и уж тем более веселой.
— Точно, блондинка… но застенчивая? Ну нет, — говорит Блейк. — Анну застенчивой не назовешь. Она такая обаяшка, рядом с ней я прямо чувствовал себя особенным. Короче, она из тех, кого все любят.

Вернувшись домой, я замечаю свет в гостиной и слышу какие-то звуки. Анна, в пижаме, лежит, свернувшись клубочком, на кушетке. Она садится, когда я вхожу в комнату, и отрывисто здоровается, прежде чем вновь повернуться к телевизору. Я предлагаю ей пиво, которое принес из ресторана, но она качает головой, даже не глядя на меня. Я открываю банку, сажусь на кушетку напротив и смотрю фильм, пока не начинается реклама.
— Чем вы тут занимались? — спрашиваю я, не задумываясь. Вряд ли у нее, запертой в четырех стенах, много развлечений.
— Ничем особенным, — отвечает она без малейшей иронии.
Я решаю проверить версию Блейка.
— Вы не поверите, но один мой приятель, Блейк, который работает со мной в ресторане, раньше подрабатывал маляром. Представляете, он клянется, что красил здесь столовую несколько лет назад. Утверждает, что знал вас и вашу маму. Вы его случайно не помните? Такой высокий здоровый парень.
— Н-нет, — говорит Анна.
— Вы уверены? Блейк уверяет, что не ошибся. Он сказал, что выкрасил столовую в красный цвет, что вы ему очень понравились, что вы приносили рабочим питье… — Я пытаюсь усмехнуться, но у Анны вид равнодушный и даже скучающий. — Точно не помните?
— Нет, — она отвечает ровно и без всякого интереса, так что мой энтузиазм кажется глупым и неуместным. Анна отворачивается к телевизору, и мы молча смотрим рекламу.
Я досиживаю до конца фильма и допиваю пиво. Мы вежливо и безразлично беседуем во время рекламы, и тень разговора, который так и не состоялся, маячит в комнате, как нежеланный гость.

8

Разумеется, Анна помнит Блейка и других рабочих. Но она не намерена говорить о прошлом.
Такие разговоры внушают ей желание закричать.
А если она начнет кричать, то вряд ли сумеет остановиться.

9

Я просыпаюсь от внезапного испуга. Сердце колотится, как будто приснился кошмар. Я задернул шторы, когда пришел, и теперь почти ничего не вижу. Вглядываюсь в темноту, широко раскрыв глаза, и моргаю. Целую минуту я лежу и сосредоточенно дышу, ожидая, когда сердце перестанет бешено стучать. Успокоившись, я перекатываюсь на бок и поправляю подушку.
И тут я ее вижу.
Чью-то тень.
За мной наблюдают.
В моей комнате кто-то есть.
— Блин!
Я сбрасываю одеяло и от спешки вываливаюсь с кровати на пол, запутавшись ногами в простыне. Когда я поднимаюсь, загадочный незнакомец, кто бы он ни был, исчезает. Я подхожу к двери и включаю свет. Руки дрожат.
Хотя я понимаю, что это маловероятно, даже глупо, я открываю стоящий возле двери шкаф и заглядываю внутрь. Там ничего, кроме одежды.
Я бегом спускаюсь по лестнице, включая по пути свет.
— Эй! Тут кто-нибудь есть?
Мой голос эхом отражается от стен, неестественно громко звучит в безмолвной ночи, и гулкая тишина пугает еще сильней. Дом внезапно кажется слишком большим, слишком пустым, слишком мрачным. Я чувствую себя одиноким и беззащитным, одним на целом свете. Добравшись до прихожей, я проверяю входную дверь. Она заперта. Заглядываю в гостиную и столовую, потом в бальную залу. Никого. Никаких знаков постороннего присутствия. Вообще ничего.
Внезапно мне приходит в голову, что нужно побеспокоиться и об Анне. Может быть, незваный гость пошел в другую сторону — к ее комнате. Не исключено, что она в опасности. Я бегу наверх и барабаню в дверь.
— Анна, вы в порядке?
Не дождавшись ответа, врываюсь и ищу выключатель. Анна сидит и протирает глаза.
— Тим, что вы делаете? Что за шум? — раздраженно спрашивает она. — Что случилось?
— Я кого-то видел.
— В смысле?
— В моей комнате, — настойчиво говорю я. — Кто-то стоял на пороге и наблюдал за мной.
Она отбрасывает одеяло и встает.
— Вы уверены? О Господи. Вы… вы посмотрели внизу?
— Дверь заперта.
— Обе двери?
— Не знаю. Блин. Я проверил только одну.
Мы идем вниз. Анна опасливо кутается в халат.
— Вы видели человека? — уточняет она. — И что он делал?
— Не знаю, — отвечаю я. — Было слишком темно, я не разглядел. Там просто кто-то стоял.
Задняя дверь заперта, на кухне тихо и спокойно. Ничего не пропало и не сдвинуто с места.
— Другие комнаты внизу я уже осмотрел, — говорю я. — Там никого. Это очень странно. В смысле, разве можно проникнуть в дом, не разбив окно, например?
— Вы правы, так не бывает, — отвечает Анна.
Она больше не кажется испуганной, только усталой и слегка раздраженной. Но она избегает моего взгляда, и я гадаю: это ее нормальное состояние или она что-то скрывает?
А вдруг именно Анна за мной наблюдала? Если так, то зачем? Может быть, она не просто смотрела, а пришла поговорить, спросить о чем-нибудь? Или просто хотела убедиться, что я дома. Наверное, я напугал девушку, когда закричал. Но почему бы просто не сказать прямо? Зачем лгать?
Другой вариант — что в дом пробрался посторонний человек — гораздо неприятнее. Но какой смысл? Если преступник вломился в дом, почему он ничего не взял?
Я не делюсь мыслями с Анной. Ясно, что говорить она не хочет: девушка держит голову опущенной и крепко обхватывает себя руками. Мы гасим свет и возвращаемся наверх. Дойдя до спальни, я желаю спокойной ночи, и в ответ Анна издает какой-то неопределенный звук.
Сердце у меня еще колотится, я чувствую горьковатый привкус адреналина. Мысленно я до сих пор вижу человека, стоящего в дверях, и знаю, что это был не сон. Воспоминание слишком отчетливое, ясное, оно не меркнет в отличие от сна. Я пытаюсь внушить себе, что мне померещилось от усталости и от выпитого пива. Но я не в силах изгнать зловещее ощущение, что в Анне Лондон и ее пустом старом доме есть нечто очень странное.

Я ложусь в постель, но следующие несколько часов ворочаюсь и вздрагиваю при каждом внезапном шорохе. Я слишком испуган, чтобы спать. Наконец, в начале пятого, удается вздремнуть, но через три часа раздается звонок мобильника.
— Блин. — Я сажусь и ищу телефон, намереваясь его выключить, но замечаю, что пришло сообщение от Лиллы.

«Вставай, соня, я возле дома. Открой дверь. У меня всего 20 минут».

Шагая по лестнице, я размышляю над тем, что произошло ночью. Темная фигура в дверях… Теперь случившееся кажется таким далеким. Недавние яркие воспоминания стали размытыми и смутными при ярком, привычном свете дня.
Я открываю дверь и вижу, что на крыльце стоит Лилла, как всегда в черном, уперев руки в бока. На ней мини-юбка, обнажающая безупречные ноги. Короткие волосы растрепаны, губы ярко накрашены. Она встряхивает головой и быстро входит в дом.
— Даже не верится, — говорит она, протискиваясь мимо меня в коридор. — Я решила, что ошиблась адресом, и чуть не постучалась в соседний дом, но вовремя увидела, как оттуда выходит какая-то старушка.
Лилла замирает и изумленно оглядывается.
— Черт возьми, Тим. Ты живешь в таком месте и даже не рассказал! Неужели это не сон?
Ее напористость и уверенность в том, что я обязан делиться с ней всеми событиями своей жизни, иногда меня забавляют. Но только не ранним утром.
— А ты как думаешь? — отвечаю я.
Она подходит ближе, привстает на цыпочки и чмокает меня в щеку.
— Тебе надо побриться.
Лилла идет по коридору, касаясь рукой стены, и качает головой.
— Пожалуйста, потише, — прошу я. — Ты топаешь как слон. Анна еще спит.
— Ох, прости. — Она виновато улыбается и снимает туфли. Неся их в руке, Лилла подходит к столовой, отворяет дверь и заглядывает. — Ни-ичего себе. Какой красивый цвет.
Она оценивает и гостиную.
— Что ты вообще тут делаешь? Время семь утра. Я хочу спать.
— Я решила посмотреть, как ты устроился. На работу все равно еще рано, — говорит Лилла, направляясь к кладовке, которую Анна называет барахолкой. — Ого, — произносит она, заходя внутрь. — Какая шикарная старая мебель. Отличные вещи. И, наверное, дорогие. Почему они тут свалены? Господи, как неразумно. Видимо, кое у кого денег куры не клюют.
Я встаю в дверях.
— Выйди оттуда.
— Зачем? — спрашивает она. — Я ничего не сломаю.
Я вздыхаю, приваливаюсь к косяку и наблюдаю, как Лилла проводит пальцами по старому деревянному комоду, открывает дверцы, разглядывает посуду. Она приподнимает крышку какого-то ящика, вытаскивает уйму старых бумаг и фотографий, рассматривает по одной…
— Это кто?
— Понятия не имею, — отвечаю я, подходя ближе. — Положи обратно.
Лилла протягивает мне фотографию. Мужчина, женщина и маленькая светловолосая девочка в саду. За их спинами — явно Фэрвью. Я узнаю крыльцо, кладку, окна. Девочка, стоя между взрослыми, улыбается прямо в объектив, два передних зуба у нее заметно выдаются вперед. Мужчина, седой, неопределенной наружности, тоже улыбается. Бесстрастна только женщина — светловолосая, как и девочка, безжизненно красивая. Вздернув подбородок, она смотрит куда-то в сторону.
Видимо, это Анна с родителями.
Лилла достает следующую фотографию. На ней компания людей вокруг стола с тортом. Прямо за ним — девушка, которая, судя по всему, только что задула свечки. Она улыбается фотографу, склонив голову набок, прядь волос попала в рот.
— Посмотри, какая красотка, — говорит Лилла.
Она права, девушка очень красива. Самое странное, она похожа на Анну, хотя в ней ни на грош неуклюжей, нервозной застенчивости. Более того, лукавая улыбка больше напоминает Лиллу. Но это Анна, и никто иной. Я переворачиваю фотографию.
На обороте написано:

«День рождения, 17».

— Твоя соседка? — спрашивает Лилла, толкая меня локтем. — А ты раньше не говорил, какая она хорошенькая.
«Потому что она совсем не такая, — думаю я. — По крайней мере сейчас».
— Пойдем отсюда. Нехорошо рыться в чужих вещах.
Я убираю фотографии, вытаскиваю Лиллу из кладовки и веду к бальной зале.
— Зайди, — предлагаю я, указывая в сторону закрытой двери. — Посмотри, что там.
Она открывает дверь и испуганно отступает, а потом оборачивается, ухмыляется, вбегает в залу, кружится и взвизгивает.
— Лилла, замолкни!
Она захлопывает рот ладонью.
— Прости. Прости. Но, Тим, это же, блин, просто чудо! Какой дом… даже не верится.
Она хмурится.
— Почему ты молчал?
И не ждет ответа.
— Ты ведь понимаешь, что просто обязан устроить вечеринку? Невозможно жить в таком доме и не устроить вечеринку! Это преступление!
Лилла смотрит на часы.
— Черт. Мне пора.
Она натягивает туфли, подбегает и целует меня. Я провожаю ее до двери и смотрю, как Лилла идет по садовой дорожке, садится в старый драндулет и отъезжает. Она всегда такая — быстрая, взбалмошная, разрушительная, как сильный холодный ветер, который сбивает с толку и дезориентирует, но в то же время бодрит и позволяет почувствовать себя живым. Хотел бы я думать о Лилле только как о друге. Я мечтаю, чтобы ее сестринские поцелуи не напоминали о том, как мы целовались раньше, и не вселяли горестное ощущение потери. Она знает, какой эффект производит, и наслаждается своим могуществом. Лилла не целовала бы меня так страстно, не стояла бы так близко, не одевалась так соблазнительно, если бы ей не нравились мои страдания. Я хорошо знаю, что она обожает создавать беспорядок и быть центром внимания. Теперь я иногда задумываюсь: может быть, Лилла нарочно причиняет мне боль?
На улице уже жарко. Я решаю извлечь из ситуации максимум и пойти поплавать.
В бассейне малолюдно. Я сажусь на бортик, болтаю ногами в воде и наслаждаюсь солнцем, которое греет спину. Какой-то старик меряет дорожку медленным брассом, одна женщина неторопливо плывет на боку, другая — бодрым фристайлом. Она быстрая, гибкая и движется в воде на удивление ловко. В конце дорожки она аккуратно переворачивается и без передышки плывет обратно. Мне всегда хочется пуститься наперегонки с хорошим пловцом, поэтому, когда она приближается, я спрыгиваю в воду и плыву параллельным курсом, стараясь не отставать.
Первые три гребка я держусь впереди, но потом приходится сбавить темп, и до конца дорожки я тащусь в хвосте.
— Отличный стиль, — говорю я, вылезая из бассейна. Женщина сушится на солнце, запрокинув голову и подставив лицо горячим лучам. Ей лет пятьдесят, но тело у нее сильное и поджарое. Настоящее тело пловца. Она улыбается, не открывая глаза и не оборачиваясь.
— У вас тоже.
Возвращаясь домой, я думаю об Анне и вновь чувствую жалость. Я не смог бы жить без адреналина, который получаю в воде, да и вообще вне дома. Я бы умер, если бы сидел взаперти. Но Анна явно не всегда была такой, и я вновь задаюсь вопросом: как и почему она превратилась из энергичной девушки с фотографии — счастливой красотки, которую застал Блейк, — в несчастное существо, с которым я живу в одном доме?

10

Следующие несколько дней мы с Анной почти не видимся. Один раз мы разминулись в коридоре, когда я шел на работу. Она поздоровалась, но не остановилась. В другой раз, вечером, я обнаружил ее в гостиной перед телевизором, когда вернулся из ресторана, но прошел прямо к себе. Она холодна и бесстрастна; если о чем-то и заговаривает, то о самых прозаических вещах — о неисправной духовке, об окне, которое заело и не открывается. Однажды Анна вручает мне список покупок, и я узнаю тот же отчетливый почерк с наклоном влево, что и на записке, найденной в кладовке. В списке нет свежих фруктов, вообще ничего особо полезного, сплошь консервы и полуфабрикаты. Анна питается как старуха.
— Это все? — спрашиваю я. — Никакой зелени? А мясо?
— Нет, — холодно отвечает Анна. — Больше ничего. Только то, что я написала.
Ее недружелюбие меня не смущает. Дом достаточно большой, чтобы не путаться друг у друга под ногами.
Поэтому я удивляюсь, когда утром в воскресенье захожу на кухню и вижу, как Анна режет яблоки, что-то напевая. На ней обычная одежда, но волосы распущены и падают на плечи и на лоб. Она оживленнее, чем обычно.
— Привет, — говорю я.
Девушка испуганно вздрагивает и поднимает голову.
— Готовишь?
— Пытаюсь. Правда, получается плохо. На ленч придут Маркус и Фиона. — Она смущенно улыбается. — Если ты не занят, можешь присоединиться.
Я удивлен и слегка заинтригован.
— Ладно. Если ты не против. Все равно у меня никаких планов. Спасибо.
Я смотрю, как она режет яблоки, и тут вспоминаю, что в доме явно нехватка приличных продуктов.
— Анна, хочешь, я схожу в магазин и что-нибудь куплю? — предлагаю я. — В кладовке почти ничего нет. Что ты готовишь?
Она указывает на яблоко.
— Яблочный пирог на сладкое. Не знаю, получится ли, но надеюсь. А на первое будет суп. — Анна кладет нож, идет в кладовку и извлекает жестянку с супом из говядины и овощей.
Мое удивление, должно быть, хорошо заметно, потому что она хмурится, протягивает мне жестянку и объясняет:
— Это настоящий деликатес, а не какое-нибудь залежалое старье. Посмотри, тут даже есть травы.
Я притворяюсь, что читаю состав. Все-таки консервированный суп есть консервированный суп. Я улыбаюсь и качаю головой.
Анна выхватывает жестянку и решительно ставит на стол. Она складывает руки на груди и внимательно смотрит на меня. Щеки у нее раскраснелись, как у набегавшегося ребенка. Она смеется, и внезапно я вижу перед собой другого человека. Девушку с фотографии. И Блейк, кажется, не ошибся, назвав Анну красоткой.
— И что? — спрашивает она. — Что теперь делать? Больше ничего нет.
— Я затем сюда и переехал, правда? — напоминаю я. — Чтобы помогать тебе в таких ситуациях. Сейчас схожу в магазин и что-нибудь куплю.
— Но я ничего не умею. — Анна, кажется, смущена. — Понятия не имею, что приготовить и с чего начать.
Она снова принимается резать яблоко.
— Я нашла этот рецепт в маминой кулинарной книге, но, наверное, ничего не получится.
— Тогда дай мне. Я-то умею готовить. На ленч будет окунь. Дело верное. Пять минут, а вкус потрясающий. И выглядит внушительно. Я научу тебя готовить окуня, и тогда в твоем кухонном репертуаре появится хоть что-нибудь, кроме консервированных супов.
— Правда?
— И печь вкусный яблочный пирог я тоже умею. Я куплю имбиря, чтоб было вкуснее. А еще нужны сливки.
Я иду по коридору к двери, когда Анна кричит вдогонку:
— Подожди!
Она подбегает и сует стодолларовую бумажку.
— Вот, возьми. Не можешь же ты сам за все платить. И возьми заодно что-нибудь выпить. Пиво, например. Ну и вино, наверное. Что хочешь.
На улице жарко, на обратном пути рюкзак оттягивает плечи. Я обливаюсь потом и жалею, что не захватил бутылку с водой. Когда я наконец захожу в дом, то радуюсь потемкам. Пускай темно, зато прохладно.
Я набиваю холодильник пивом и продуктами, мою руки и принимаюсь за работу. Готовлю тесто для пирога, добавляю к яблокам имбирь, ставлю в духовку, начинаю резать салат. Анна предлагает помощь, и я прошу сделать маринад и смазать им рыбу.
Закончив, мы оба расходимся по комнатам, чтобы переодеться. Я принимаю душ, надеваю чистую футболку и лучшие шорты. Вернувшись на кухню, я проверяю пирог, и тут заходит Анна. На ней красная футболка и джинсы. Ничего особо сексуального, но я впервые обращаю внимание на ее тело, которое до сих пор девушка целиком скрывала. Наверное, я чересчур откровенно глазею, потому что Анна сначала медлит, а потом устраивается по другую сторону стола и нервно стискивает руки. Я чувствую себя очень глупо.
— Пиво, — предлагаю я и принимаюсь доставать бокалы и открывать бутылки, надеясь, что на моих щеках нет предательского румянца.
Мы выходим с пивом в маленький внутренний дворик. Анна садится, поднимает бокал и выпивает половину одним глотком.
— Тебе нормально здесь, снаружи? — спрашиваю я, садясь напротив.
Она не сразу отвечает.
— Да, обычно все хорошо, если я неподалеку от дома. А иногда я не могу… — Анна замолкает и вздыхает.
Ее вид нормальным не назовешь. Она явно на грани. Я пытаюсь завязать разговор, но попытки ни к чему не ведут, и в конце концов я неловко замолкаю. Анна допивает пиво, в то время как мой бокал еще почти полон. Я иду на кухню за новой бутылкой, радуясь тому, что появилось хоть какое-то дело.
Она быстро выпивает и следующий бокал, опорожняя его несколькими торопливыми глотками, как будто это лекарство, и я задумываюсь, не прибегает ли она к спиртному, чтобы успокоить нервы. Анна приканчивает вторую порцию, прежде чем я расправляюсь с первой.
— Кажется, я хочу еще. — Она встает. — А ты?
— Не вопрос. — Отвечаю я, осушая бокал. — Почему бы и нет.
Она доливает бокалы доверху и относит пустую бутылку на кухню. Вернувшись, Анна заметно расслабляется. Она откидывается на спинку кресла, вместо того чтобы пристроиться на краешке, и беспокойные руки движутся чуть менее хаотично. Она медленно потягивает третью порцию. Я вновь пытаюсь придумать тему для разговора и жалею, что с Анной так тяжело говорить, но от необходимости беседовать меня отвлекает стайка какаду, которая шумно рассаживается на деревьях у нас над головой. Некоторое время мы наблюдаем за птицами, и разговаривать необязательно.
Наконец в дверь звонят, и Анна вскакивает. Она проводит рукой по волосам, оправляет футболку и прихорашивается.
— Вот и они, — говорит она, хотя и так ясно.
Как и в день нашего знакомства, Маркус и Фиона одеты по-деловому. На Маркусе темные брюки и рубашка с воротничком, на Фионе юбка и жакет. На мой взгляд, они чересчур расфрантились для дружеского воскресного ленча. Мы доливаем себе пива и возвращаемся во двор. Вскоре становится ясно, что выпитое Анной пиво возымело эффект. Щеки у девушки розовые, глаза слегка остекленели и горят, а самое удивительное, она болтает.
Она рассказывает, чем занимаются Маркус и Фиона. Они оба юристы. Фиона изучала право, получила высшие баллы в университете, затем попала в престижную юридическую фирму. Фиона молчит и натянуто улыбается, выслушивая похвалы. Она пытается сменить тему, но Анна не обращает на подругу внимания и продолжает болтать. Маркус тоже окончил юридический факультет, и наконец у них с Фионой набралось достаточно опыта, чтобы открыть совместную фирму.
— «Харроу и Харроу», вот как она называется. — Анна просто сияет. — Если тебе нужен юридический совет, непременно обращайся. Все клиенты ими довольны.
Перемена так огромна, что я приказываю себе не пялиться. Второй раз за день передо мной проблесками предстает девушка, которую описал Блейк. Анна с фотографии — красивая, добрая, разговорчивая.
— А вы уже знаете, что Тим — шеф-повар? — спрашивает она, поворачиваясь к Маркусу и Фионе. — Можете его поблагодарить. Иначе вам пришлось бы есть консервированный суп.
— Шеф-повар? Наверное, тяжелая работа, — говорит Фиона, с любопытством глядя на меня.
— Порой бывает жарко и трудно, — признаю я, — но я младший повар, а вовсе не шеф.
— Какая разница? — спрашивает Маркус. Такое ощущение, что он пытается быть вежливым, возможно, ради Анны, хотя ему самому не особо интересно.
— Несколько лет специального обучения. А главное — зарплата. В общем, ничего особо интересного рассказать не могу. На кухне бардак, грязно и жарко. Не сомневаюсь, у вас работа намного интереснее.
— Юриспруденция — интересная вещь, — соглашается Фиона. — Иногда трудная, зато точно не скучная.
— Ну, как правило, — добавляет Маркус.
— Каково вообще работать вместе? По-моему, вашу фирму не назовешь ординарной, — говорю я. — Ей-богу, не так уж много братьев и сестер сумеют ужиться, каждый день сталкиваясь локтями.
— Да, необычно, — подтверждает Маркус. — Но мы справляемся.
— А у вас есть сестра или брат? — спрашивает Фиона.
— Нет, я единственный ребенок.
Она смотрит на Маркуса и слегка округляет глаза, словно спрашивая: «Да разве он поймет?»
Ее готовность занять оборонительную позицию кажется слегка странной — но они вообще, на мой взгляд, странные, и всех троих, считая Анну, объединяет какая-то необычная атмосфера. Они уж точно не походят на большинство людей, которых я знаю и с которыми предпочел бы общаться. Мой отец назвал бы Фиону и Маркуса «оригиналами», но отнюдь не в уничижительном смысле. Он так выражается всякий раз, когда что-то его озадачивает. Я потягиваю пиво и улыбаюсь.
— Как вы познакомились с Анной? — спрашиваю я.
— О, мы давным-давно знакомы, — отвечает Анна. — К Маркусу и Фионе обращались мои родители, а потом и я, когда они погибли. Мы близкие друзья, правда? — Она сжимает руку Маркуса и поворачивается к Фионе.
— Правда, — отвечает Маркус.
— Мы многое выдержали вместе, — подтверждает Фиона и откашливается, словно смущенная этим маленьким разоблачением.
— И вместе жили, — подхватывает Анна. — Здесь, в Фэрвью.
— А я и не знал, что вы здесь жили. — Я смотрю на Фиону, удивленный и искренне заинтересованный. — Когда это было?
— Мы переехали две недели назад, — отвечает Фиона.
— Правда? А почему? Почему переехали?
Мгновенно — я сам не знаю, отчего — настроение становится из дружеского мрачным. Воцаряется продолжительное неловкое молчание, в котором есть что-то непроницаемое и печальное. Анна съеживается, как будто ей хочется провалиться сквозь землю.
— Ну, кое-что поменялось, — отвечает Фиона. — В общем, ничего особенного. Как оно обычно бывает.
Анна кивает и разглядывает собственные руки.
— Давайте не будем вдаваться в подробности, — продолжает Фиона с неожиданной резкостью. — Такой приятный день. Зачем его портить?
Когда ленч готов, Анна настаивает, чтобы мы перешли с тарелками в столовую. На столе уже постелена скатерть, разложены изящные приборы и салфетки, расставлены бокалы, в центре стоят цветы. Анна хихикает, рассаживая нас, и я замечаю, что у девушки слегка заплетается язык, а слова как будто цепляются друг за друга.
Когда мы переносим еду и рассаживаемся, она снова встает, бежит на кухню и возвращается с бутылкой вина.
— Я за рулем. — Фиона накрывает свой бокал ладонью.
— Один глоточек! — настаивает Анна. — Ты еще успеешь протрезветь.
Фиона и Маркус переглядываются.
— Мы не планировали сидеть весь вечер, извини, — говорит Маркус. — У нас еще кое-какие дела.
— Но сегодня воскресенье, — возражает Анна. — Нельзя же работать по воскресеньям!
— Я очень сожалею, — отвечает Фиона, — но обязательства перед клиентами нужно выполнять.
Я с трудом удерживаюсь от смеха при этих напыщенных словах и думаю, что, возможно, Фиона шутит, но, увидев удрученное лицо Анны, молча беру нож и вилку.
Рыба получилась мягкой и ароматной, и я быстро уничтожаю свою порцию. Подняв глаза, я замечаю, что Анна почти не притронулась к еде. Она сидит неподвижно и смотрит перед собой. По ее лицу текут слезы.
— Что с тобой? — спрашиваю я.
— Мне плохо, — говорит она, поднимая руки и исполненным отчаяния жестом роняя их на стол. — Плохо. Почему все так?
Маркус осторожно откладывает нож и вилку.
— Перестань, — просит он. — Не плачь.
— Не могу! — восклицает Анна и начинает плакать, вздрагивая от рыданий. — Я скучаю по Бенджамену! Так скучаю, что хочу умереть!
— Да, я тоже по нему скучаю, — отзывается Маркус.
— Я помою посуду, — говорит Фиона, вставая. — А потом, Маркус, мы поедем. Сомневаюсь, что здесь от нас будет какая-то польза.
Она начинает убирать со стола, с шумом складывая столовые приборы.
Я поднимаюсь, забираю бокалы и поспешно иду на кухню.
В следующее мгновение там появляется Фиона, и вдвоем мы заполняем посудомоечную машину. Я наполняю раковину водой и отскребаю сковородки, а Фиона находит полотенце и вытирает их. Мы работаем молча, и я гадаю, что случилось. Кто такой Бенджамен, и почему Анна так грустит? Что произошло? Я полагаю, что, живя в одном доме с Анной, имею право знать, но аура, исходящая от Фионы — напряженные плечи, поджатые губы, ускользающий взгляд, — намекает, что мои вопросы останутся без ответа.
Закончив уборку, мы возвращаемся в столовую. Фиона настаивает, что пора уезжать, и мы вчетвером шагаем к двери. Анна стоит на пороге и смотрит вслед друзьям. Прежде чем Маркус и Фиона успевают сесть в машину, она срывается с места и бежит по дорожке.
— Пожалуйста, Маркус, — умоляет Анна, схватив его за руку и вынудив остановиться. — Пожалуйста, останься.
Она кривится и снова начинает плакать.
— Анна, успокойся, — говорит Фиона. — Нам правда пора.
Но Анна лишь отчаяннее цепляется за Маркуса, который стоит, опустив руки по швам, неподвижный и как будто растерянный. Он ничего не говорит, не шевелится, не пытается успокоить девушку. Наконец Анна оседает наземь и затихает.
Фиона помогает ей подняться и ведет обратно в дом.
— Перестань, — говорит она, когда они проходят мимо меня. — Сейчас я тебя отведу в комнату и уложу.
Я возвращаюсь на кухню, ставлю чайник, достаю чашки, молоко, сахар. Маркус заходит следом. Ожидая, когда чайник закипит, я стою спиной к нему.
Вскоре к нам присоединяется Фиона.
— Все в порядке, Анна заснула, — не обращая внимания на кофе, который я ей налил, она вытаскивает ключи от машины. — Я оставлю свой телефон, Тим. Если вдруг вы забеспокоитесь и решите, что без нас не обойтись.
— Я хотел кое-куда сходить вечером, — говорю я. Никаких конкретных планов у меня нет, но я ведь не обязан торчать в доме. — То есть я же не могу…
— Разумеется, — перебивает Фиона. — Делайте что угодно, с Анной ничего не случится. Она приняла снотворное и скорее всего проснется только утром. Но не могли бы вы немножко приглядывать за ней следующие два-три дня? Просто на всякий случай.
— Кстати говоря, как она вам кажется? — спрашивает Маркус. — В общем и целом. Вы заметили что-нибудь странное? Что-нибудь, о чем нам следует знать?
Я ненадолго задумываюсь, боясь вторгнуться в личное пространство Анны, а затем решаю, что секретничать просто глупо. Маркус и Фиона — старые друзья семьи и, несомненно, беспокоятся. Было бы крайне безответственно что-то скрывать.
— Я слышал, как она плакала ночью.
— Плакала, — повторяет Маркус, кивая. — Неудивительно.
Фиона улыбается и пытается меня ободрить, но выглядит это весьма натянуто.
— Все в порядке. Правда. Теперь вы, наверное, будете волноваться и думать, во что такое ввязались. Но, ей-богу, лично я уверена, что беспокоиться не о чем. Просто сейчас Анна слегка расстроена.
— Вы больше ничего не хотите рассказать? — спрашивает Маркус. — Вы, кажется, сомневаетесь, Тим. Можете поделиться, если вас что-нибудь тревожит. Мы приехали, чтобы помочь. Мы не…
— Анна повышено эмоциональна, — вмешивается Фиона и вздыхает. Сочувствия в ее голосе явно маловато, он звучит почти презрительно. — Она порой странно себя ведет, когда поддается чувствам.
— Ладно, — говорю я. — Раз уж вы об этом упомянули, дело в том, что… только не пугайтесь, но я думаю, что недавно Анна зачем-то заходила ночью в мою комнату. Она просто стояла на пороге и наблюдала. Я даже не уверен. Она убежала, когда я ее окликнул. Исчезла. А утром как будто обо всем позабыла. То есть было очень темно, и спросонок мне могло померещиться, хотя я и сомневаюсь. Я здорово перепугался. Кто-то стоял там и смотрел. Жуть.
— Анна наблюдала за вами? — Фиона поднимает брови и поворачивается к Маркусу: — Послушайте, Тим, мне очень жаль, что так вышло. Вот мой телефон. Позвоните, если что-нибудь вас встревожит. Или если вы решите, что нам следует приехать. Звоните, если что.
— Да. Если что-нибудь случится, — вторит Маркус, задумчиво потирая подбородок. — Кстати говоря, дай Тиму заодно и свой мэйл, Фиона.
Он смотрит на меня.
— Иногда мы весь день на переговорах и не можем отвечать на звонки. Но регулярно проверяем почту.
В душе я протестую против этого предложения. Оно накладывает слишком большую ответственность. На языке вертится: «Мы почти не знакомы». Но Фиона записывает электронный адрес, и я не возражаю.
Пока они собираются, я стою и с досадой щелкаю полотенцем по шкафу. Такое ощущение, что на меня взвалили нежеланную ношу, притом не удосужившись ничего объяснить. Как будто попросили втащить на холм чемодан, не сказав, что внутри. Понятия не имею, что происходит. Когда открывается входная дверь, я принимаю поспешное решение и выскакиваю в коридор.
— Подождите! — кричу я.
Они останавливаются на пороге.
— Один вопрос, — говорю я. — Кто такой Бенджамен?
На лице Маркуса — страшное отчаяние.
— Бенджамен умер, — отвечает он.
— Не ваше дело, кто такой Бенджамен, — дрожащим голосом произносит Фиона. — Не ваше дело.
Она разворачивается и захлопывает за собой дверь.

11

Она подружилась с Маркусом и Фионой в тот самый вечер, когда сказала матери, что ненавидит ее.
Они были знакомы уже некоторое время. Маркус и Фиона несколько раз приходили к родителям на вечеринки, но неизменно уезжали домой, когда прочие напивались и начинали чересчур шумно веселиться.
В тот вечер Анна пошла в гости, но вернулась рано, потому что у нее разболелась голова. Открыв дверь, она услышала голоса, смех, звон бокалов. Она намеревалась незаметно проскользнуть наверх, не желая встречаться с родителями и их надоедливыми друзьями, но, как только Анна начала красться на цыпочках по коридору, появилась ближайшая подруга матери, Деб. На ней было слишком узкое и короткое платье леопардовой расцветки и до нелепости высокие каблуки.
— Анна!
От Деб пахло сигаретами и виски; когда она обняла девушку, та поежилась. Деб, сущая змея, ловко притворялась милой. Скользкая и холодная гадюка в леопардовом платье.
— Пойдем во двор, что-нибудь выпьешь.
— Я хочу к себе, — сказала Анна.
— Ой, не убегай! — запротестовала Деб, хватая ее за руку. — Хотя бы выйди и поздоровайся. Будь пообщительней. Твоя мама расстроится, если ты не покажешься гостям.
Анна помедлила, с тоской глядя на лестницу.
— Стивен тоже там, — сказала Деб, полным яда голосом.
Стивеном звали отца Анны, и Деб никогда даже и не пыталась скрыть неприязнь к нему.
— Как всегда, очаровывает дам и унижает твою бедную мать.
Анна часто задумывалась, не отверг ли отец в один прекрасный день ухаживания Деб. Ее преувеличенная преданность Фрэнсис всегда казалась неискренней. Деб от природы не отличалась дружелюбием. Скорее всего у нее была личная причина ненавидеть Стивена.
Фрэнсис на кухне разливала шампанское. Анна немедленно, по цвету щек и стеклянному блеску глаз, поняла, что мать выпила уже не одну порцию.
— А ты рано вернулась, — сказала она, кладя руки на плечи дочери и целуя в обе щеки, на европейский лад.
— Я собиралась лечь, — произнесла Анна.
— Я тебя умоляю, детка. — Фрэнсис вздохнула. — Нельзя же вечно ложиться спать, когда у нас гости. Честное слово, Анна, иногда надо делать над собой усилия. Хотя бы ради отца, если не ради меня.
Она взяла со стола бокал с шампанским и сунула в руку Анны.
Та взяла шампанское и вышла во двор, где стояли друзья родителей. Они курили, пили и красовались друг перед другом. Большинство уже наскучили Анне до смерти. Она заметила Маркуса и Фиону — самых молодых и наименее напыщенных — и заспешила к ним.
Фиона и Маркус потеснились и поздоровались, но разговор шел с запинками, а Анна слишком устала, чтобы тратить силы на поддержание беседы. Они просто стояли и смущенно улыбались, почти ничего не говоря.
Она заметила отца рядом с какой-то красивой незнакомкой. Он стоял, положив руку ей на талию, а она смотрела на него с кокетливой улыбкой. Отец был не виноват, что женщины к нему тянулись. К Стивену, красивому и обаятельному, влекло всех, и мужчин, и женщин. Кто упрекнул бы его за то, что он временами флиртовал? Фрэнсис страдала вне зависимости от того, чем занимался муж.
Анна перехватила взгляд отца и помахала рукой. Он улыбнулся и помахал в ответ, потом извинился перед собеседницей и зашагал через двор к дочери.
В отличие от неровных и раздраженных отношений с матерью с отцом Анна всегда общалась с удовольствием. Они наслаждались разговорами и доставляли друг другу много радости.
— Привет, — сказал он, наклоняясь, чтобы поцеловать дочь в щеку. — А я гадал, покажешься ли ты.
Она рассказала, где была, с кем виделась. Как обычно, отец слушал увлеченно и с интересом. Он никогда не говорил обидных слов про друзей Анны, не критиковал ее слова, осанку, прическу. Когда к ним подошла мать и встала рядом, скрестив руки на груди, Анна немедленно смутилась, и разговор, который прежде тек без всяких усилий, сделался вымученным и напряженным.
От внезапного звона разбившегося стекла Анна подскочила.
— Черт, — сказал Маркус и наклонился, чтобы собрать осколки пивной бутылки, которую уронил на каменную плиту. Анна принялась помогать. Она осторожно сложила осколки ему в ладонь, и Маркус понес их в мусорный бак.
— Прошу прощения, что напугал, — сказал он, вернувшись. — Ты чуть ли не на метр подпрыгнула.
— Господи, Маркус, не за что извиняться, — громко ответила Фрэнсис, привлекая общее внимание. Она говорила бодрым, звенящим голосом и широко улыбалась, чтобы никто не обвинил ее в жестокосердии.
— Анна боится даже собственной тени. Она всегда была нервной. До двенадцати лет, например, не могла спать одна. Очень неприятно и не то чтобы полезно для брачных отношений, сами понимаете. — Мать многозначительным взглядом обвела друзей. — Бедняжке снились ужасные кошмары, и она в полусне бродила ночью по дому. Ее никак не удавалось разбудить, и она несла всякую чушь про чудовищ, демонов и так далее. И ладно бы только в раннем детстве — но мы мучились до самого последнего времени! Однажды мы обнаружили Анну на балконе посреди ночи. Она рыдала, как безумная. Представляете, она внушила себе, что папу убило какое-то чудище. Мы целый час пытались объяснить, что все в порядке. Притом что отец стоял прямо перед ней!
Фрэнсис покачала головой и огляделась, широко раскрыв глаза от изумления, а потом положила руку на голову Анны и взъерошила ей волосы.
— Боюсь, Стивен избаловал дочку. Вырастил из девочки маленькую принцессу.
— Принцессу? — недоверчиво переспросила Анна. — Принцессу?!
— А разве нет? — сказала Фрэнсис. — Хотя… ты права. Не принцессу. Мы предпочитаем цветы, кажется? Так вот, ты папин любимый цветочек.
В слове «цветочек» отозвалось многолетнее негодование, и Анна увидела в глазах матери глубочайшее удовлетворение: она наконец свалила с себя это бремя. Когда-то Стивен подарил дочери маленькую статуэтку в виде цветка, которую сам слепил на одном из корпоративных мероприятий, предназначенных для того, чтобы сотрудники сплотились, вместе занимаясь какой-нибудь творческой деятельностью. Статуэтка была совсем простая, примитивный цветок с лепестками, покрытыми красной глазурью. Внизу отец подписал:

«Моему маленькому цветочку сегодня семь лет. Люблю, папа».

Он со смехом говорил, что ему недостает творческих способностей, и извинялся за неуклюжую поделку, но Анне сразу понравилась эта вещица. Она хранила ее до сих пор.
Внезапный порыв гнева смел все преграды и запреты, которые обычно делали Анну сдержанной и послушной. Она знала, что гости смотрят на нее, но не сумела удержаться. Девушка шагнула к матери и громко произнесла:
— Ты злишься, что мы с папой дружим! Ты просто завидуешь!
Фрэнсис наигранно рассмеялась, но Анна увидела в глазах матери тревогу и страх и на мгновение почувствовала опьянение властью.
— Неудивительно, что папа с тобой даже говорить не хочет! Ты ужасная, ревнивая женщина! Я тебя ненавижу, Фрэнсис! Ненавижу!
— Анна… — мать попыталась улыбнуться. — Тебе, похоже, шампанское в голову ударило.
Она прижала руку к груди, и Анна увидела, как у нее дрожат пальцы.
— Ты всегда была упрямой и трудной девочкой.
— А ты себялюбивой стервой, — парировала дочь и ушла.
Она спешила по коридору, желая поскорей добраться до спальни и лечь, но на площадке стояла какая-то парочка. Они целовались и притом украдкой, потому что оба прятались от своих половин. Чтобы больше не видеть отвратительных друзей Фрэнсис, девушка сбежала по лестнице обратно и выскочила из дому. Она расхаживала туда-сюда по саду, мысли бешено неслись, руки сжимались в кулаки. Отчего мать вечно язвит, растравляет раны? Почему бы просто не отстать?
Только успокоившись и вернувшись на крыльцо, Анна поняла, что оставила ключ внутри. Стучать она не собиралась. Оставалось ждать, когда кто-нибудь выйдет.
Она вернулась в сад и села на траву под деревом. Темнело, и девушку можно было разглядеть, только хорошенько присмотревшись.
Вскоре она услышала в дверях голоса. Маркус и Фиона прощались с хозяевами.
— Как странно, — сказала Фиона, когда дверь закрылась, и оба зашагали по дорожке.
— Что именно? — спросил Маркус.
— Я всегда думала, что у Лондонов идеальный брак, — ответила она. — Понятия не имела, что там такая обстановка.
— У каждой семьи свои проблемы.
Анна почувствовала, что щеки у нее горят от стыда.
— Мне страшно жаль девочку. Только представь, если бы твоя мать рассказала про тебя такое в присутствии целой толпы.
Когда они приблизились, Анна кашлянула, давая понять, что она здесь.
Фиона остановилась, прикрыв рот ладонью. Маркус выругался.
Анна встала. Она радовалась темноте, поскольку не сомневалась, что покраснела.
— Извините. Я забыла дома ключ.
Маркус оправился первым.
— Давай мы…
— Нет, — перебила девушка. — Честно говоря, я сейчас никого не хочу видеть. Не беспокойтесь, посижу здесь.
— Но нельзя же просто бросить тебя одну, — своим забавным официальным тоном произнес Маркус. Анне он всегда казался чересчур чопорным, старомодным и странным. Но она догадывалась, что, невзирая на внешнюю холодность, Маркус добрый.
Анна рассмеялась.
— Лучше уж на улице, чем там. Когда гости разойдутся, я уж как-нибудь проберусь в дом.
Фиона подошла поближе.
— Может быть, поедем к нам? Мы живем в Креморне.
— Фиона, лично я не думаю, что… — начал Маркус.
— Почему? А вдруг ей придется сидеть во дворе еще несколько часов? Разве у нас дома хуже? Она не хочет возвращаться как побитая собака, и я ее прекрасно понимаю.
Она повернулась к Анне:
— Согласна?
Анна удивилась, потому что совсем не ждала такого приглашения. Но головная боль прошла, и ссора с матерью наполнила девушку беспокойной энергией. Даже если бы она сумела вернуться в дом незамеченной, то ни за что не заснула бы.
— По-моему, отличная идея, — сказала она. — Спасибо.
Они пили виски и не спали до раннего утра. Больше всех говорила Анна. Говорила и говорила. Она рассказала Маркусу и Фионе о своем детстве, о бурных отношениях с матерью… то, о чем раньше не знал никто.
— Мне жаль папу, — призналась Анна. — Мама вечно из-за чего-нибудь злится. Придумывает какие-то безумные обвинения. Она страшно ревнива.
— Почему же она ревнует?
— Ой, она думает, что папа изменяет. А он даже не собирается. Хотя никто его не осудит, если однажды и изменит. Все время терпеть мамины придирки…
Маркус помалкивал, но сочувственно хмыкал. Фиона задавала вопрос за вопросом. Никто ни разу не дал Анне понять, что она наскучила. В конце концов Маркус пожелал девушке спокойной ночи, объяснив, что должен отдохнуть.
— Переночуй у нас, — предложила Фиона Анне. — Домой возвращаться уже слишком поздно.
Она одолжила девушке ночную рубашку и зубную щетку, отвела в гостевую спальню и обняла. Нырнув под одеяло, Анна почувствовала, что вырвалась на волю из тюрьмы, пусть и воображаемой. Эмоциональная власть матери напоминала камеру с незапертой дверью. Достаточно было шагнуть за порог, чтобы освободиться.

Если бы только ощущение свободы длилось достаточно долго! Если бы только она успела им насладиться! Но события, которые произошли вскоре после того вечера — события, оставившие Анну одну в пустом старом доме, одинокую, угнетенную чувством вины, заслужившую все те ужасы, которые послала судьба, — загнали ее в новую тюрьму. В тюрьму с маленькими камерами, без окон, без света, с накрепко запертой дверью, которую невозможно было открыть, как бы она ни налегала.

12

Вскоре после ухода Фионы и Маркуса позвонил папа.
— Прости, сын, ты не мог бы сегодня прийти? Лайама не будет. Он упал с велосипеда и повредил запястье. Я бы не стал просить, но у нас битком набито.
Обычно я ненавижу работать в выходной, но сегодня идея пойти в ресторан не кажется такой уж скверной. Все лучше, чем болтаться по мрачному дому. Переодевшись, я тихонько стучу к Анне.
— Я ухожу на работу. Надеюсь, ты в порядке. Позвони, если что-нибудь понадобится.
Ответа нет.
— Ладно, увидимся, — говорю я.
Все столики заказаны какой-то компанией, празднующей юбилей. Гости соберутся только в семь; я приезжаю в пять и сначала готовлю ужин для персонала, чтобы мы успели перекусить, прежде чем начнется беготня. Я жарю рыбу, делаю большую миску салата, жарю картошку, мы принимаемся за еду, запивая ее холодным лимонадом и колой.
— Ну, как дела? — спрашивает Блейк, набивая рот картошкой. — Ты спросил у своей хозяйки, как ее там, про гостиную? Она меня вспомнила?
— Ее зовут Анна, — отвечаю я. — Кажется, нет. Не знаю. Она не особо разговорчивая.
— Что такое? — спрашивает папа, переводя взгляд с Блейка.
Я объясняю, что Блейк работал в Фэрвью.
— Значит, ты там познакомился с Анной? — уточняет папа.
— Ага. Славная девочка.
— С тех пор она многое пережила и сильно изменилась, — объясняю я. — Анна по-прежнему славная, но очень необщительная. У нее погибли родители и еще один близкий человек. Какой-то парень по имени Бенджамен.
— Серьезно? Родители погибли? — Блейк качает головой. — Жуть какая. Напомни, как звали ее мать?
— Понятия не имею.
— А кто такой Бенджамен? — спрашивает папа.
— Наверное, бойфренд. Я не уточнял, — говорю я. — Понятия не имею, кто он и отчего умер. Знаю, что умер, и все.
Папа с любопытством смотрит на меня.
— А откуда ты знаешь?
— Ну… — я хмурюсь, пытаясь придумать правдоподобное объяснение. — К Анне вчера приезжали друзья, они-то и сказали. В смысле, упомянули, что Бенджамен умер, но ничего толком не объяснили.
— А как? — спрашивает папа.
— Что — как?
— Как он умер?
— Я же сказал, что не знаю! — с досадой отвечаю я.
— Слушайте, ребята, — медленно произносит Джо, обводя глазами стол, — помните, в газетах несколько лет назад писали? По телику, кажется, тоже было. Жуткая авария. Когда прицеп потерял управление, съезжая с холма, и наехал сзади на легковушку. Машина всмятку.
— Не помню, — говорю я.
— В той машине сидела какая-то богатая пара, оба погибли. А в газетах писали, что у них осталась дочь. «Бедная маленькая богатая девочка», вот как ее называли. И «сиротка Энни». Да, да, точно помню. Ну и все такое. Настоящая сенсация. Помню, мать однажды сказала, что желтая пресса эксплуатирует чужое горе. Они напечатали в газете фотографии родителей и самой Анны, грустной-грустной, делать им нечего, блин. Может, это она и есть, Тим?
— Может быть, — отвечаю я. — Не исключено.
— Господи, бедная девочка. Каково ей было терпеть.
— Тогда понятно, почему она так изменилась, — говорит Блейк.
— О да. — Джо втыкает вилку в кусок рыбы. — Блин, ну и положение. Сначала погибли родители, потом парень… Тут и впрямь решишь, что жизнь тебя обделила.
— Да, — говорю я. — Анне очень нелегко.

Наутро я нахожу Анну на кухне. Она сидит за столом, перед ней стоит кружка с кофе. Лицо у девушки усталое, бледное, печальное. Анна поднимает голову, когда я вхожу. Такое ощущение, что она меня ждала.
— Прости за вчерашнее, — поспешно говорит она.
Я включаю кофеварку.
— Не нужно извиняться.
— Нет, нужно. Я вела себя как идиотка. — Она прижимает руку ко лбу. — Наверное, слишком много выпила.
Я молча наливаю себе кофе и сажусь напротив.
— Во-первых, ты не вела себя как идиотка. Не вижу ничего запредельного в том, что тебе грустно. А во-вторых, — я перевожу дух и улыбаюсь, — если угодно, вини спиртное, но лично мне кажется, что дело в чем-то другом. У тебя проблемы.
— Проблемы, — устало повторяет она. — Это мягко сказано.
— Да, — подтверждаю я. — Я понимаю.
Не хочу настаивать и задавать слишком много личных вопросов. Анна нервничает, она на грани слез. Одно неверное движение — и, боюсь, она убежит. Я почти уверен, что девушка грустит из-за Бенджамена, но после странной вчерашней вспышки Маркуса расспрашивать не рискую. Тема слишком скользкая. Гораздо безопасней сейчас спросить Анну о смерти родителей.
— Можно один вопрос? — говорю я, внимательно наблюдая за ней. — Что случилось с твоими родителями? То есть я знаю, что они погибли в аварии. Но что конкретно произошло?
Несколько секунд она смотрит в стол, и я уже думаю, что разговора не получится, но Анна вдруг поднимает голову и отвечает, не сводя с меня взгляда:
— Они попали в аварию. Прицеп потерял управление, скатился с горки и задавил их.
Значит, Джо была права про «сиротку Энни». Но я об этом умалчиваю.
— Соболезную. Ты, наверное, по ним скучаешь.
Анна отвечает не сразу — наверное, потому что слишком расстроена. Наконец она вздыхает.
— Я скучаю по папе. Каждый день его вспоминаю.
Я молчу.
— Ты не удивлен? — спрашивает Анна.
— Да нет. Пожалуй, нет. Наверное, твоя мать была не идеальна.
— Скорее я была не идеальной дочерью.
— По-моему, в первую очередь родители должны следить за атмосферой в семье, — твердо говорю я. — Им необязательно быть идеальными, но пускай хоть не портят то, что есть.
— Да, возможно, — отвечает Анна и смотрит через мое плечо в сад. — Незадолго до смерти мамы мы поссорились. Целую неделю почти не разговаривали. Я наговорила ей ужасных вещей. Назвала стервой. А потом она погибла.
— Ох. Но ты…
Она продолжает, как будто не слыша:
— Незадолго до аварии я пожелала, чтобы мама куда-нибудь делась. Я долго-долго об этом думала. Мечтала. Хотела, чтобы она ушла из моей жизни. И вот она ушла. Навсегда… — девушка смаргивает и опускает глаза. — Как говорится, будьте осторожны в своих желаниях.
— Да, но ведь не факт, что желание обязательно сбудется. В смысле, ты не виновата…
Наверное, лучше бы закончить разговор, остановиться, пока слово за мной, но я, запинаясь, продолжаю:
— Люди не умирают только потому, что кто-то пожелал им исчезнуть. Так не бывает. Не вини себя. Не может быть…
— Послушай, — перебивает Анна. Она смотрит прямо в глаза, говорит твердо, и я удивляюсь внезапной вспышке гнева. — Ты очень хороший человек, поэтому не хочу показаться грубой, но я должна кое-что сказать. Ты всего лишь мой сосед, с которым я живу в одном доме. Не думай, что сумеешь мне помочь. Исключено.
Она ставит чашку на стол и отодвигает стул. Прежде чем я успеваю сказать хоть слово, Анна встает и выходит.

13

Она уходит, оставив Тима сидеть за столом, и бежит наверх, на чердак. С Тимом слишком легко общаться. Что-то такое есть в его лице, в светло-карих глазах, в детской россыпи веснушек на носу, в застенчивой улыбке, с которой он задает вопросы. Не верится, что человек с таким лицом способен причинить зло или слишком строго судить. Огромный соблазн — выболтать ему в душераздирающих подробностях все беды, которые с ней случились. Пусть исследует и изучит темные места, куда она не смеет ступить сама.

14

Вечером я прихожу с работы позже обычного. В доме темно. Уже за полночь. Хотя физически я совершенно вымотался, зато после очередного шумного вечера в ресторане настроение прекрасное. Мне нужны пара бутылок пива, час на кушетке, что-нибудь бездумное по телевизору — а поскольку Анна скорее всего уже спит, у меня есть прекрасная возможность в кои-то веки получить гостиную в собственное распоряжение. Я открываю пиво, которое принес из ресторана, растягиваюсь на кушетке и лениво щелкаю с канала на канал.
Должно быть, я заснул, потому что вдруг вздрагиваю и просыпаюсь от громкого назойливого стука.
Как только я сажусь, шум прекращается. Сбитый с толку, я гадаю, вправду ли что-то слышал или же в мои сны ворвался резкий звук с экрана. Я выключаю телевизор и смотрю на часы.
Почти три.
Стук повторяется. Громкий и настойчивый. Барабанят в дверь.
Блин.
Я встаю под аккомпанемент непрерывного оглушительного стука. Меня охватывает ледяной ужас. Я сглатываю и кричу:
— Сейчас, сейчас. Подождите минутку!
Стараюсь говорить так, как будто мне ничуть не страшно, хотя сердце отбивает бешеный ритм, а кровь отлила от лица.
Я обвожу глазами комнату в поисках какого-нибудь оружия и нахожу большую керамическую подпорку для книг. Она достаточно тяжела, чтобы при необходимости причинить некоторый ущерб здоровью.
— Кто там? — спрашиваю я, подойдя к двери. — Чего надо?
Нет ответа. Кто-то стучит еще трижды, так сильно, что под моими ногами дрожит пол.
Я крепче сжимаю в кулаке подпорку и отпираю дверь.
На крыльце никого.
Я щелкаю выключателем, но фонарь не зажигается.
— Эй! — кричу я. — Кто здесь? Какого черта вам надо?
Не ожидаю ответа — и не получаю его. Я оставляю подпорку и выхожу на крыльцо, всматриваясь в темноту — вдруг в саду кто-то прячется — но снаружи слишком темно. Высокие старые деревья отбрасывают непроницаемую тень, которая кажется непроглядно-черной. От уличных фонарей мало проку.
Скорее всего балуются какие-нибудь нетрезвые сопляки. Ищут неприятностей и разыгрывают дурацкие шуточки. Мы с приятелями в юности тоже думали, что это прикольно.
Я снова всматриваюсь в кусты, но напрасно, я ничего не вижу. Нужен мощный фонарь, чтобы разглядеть что-нибудь на расстоянии нескольких метров. В любом случае, я не сомневаюсь, что шутник давно удрал.
— Если еще раз это сделаете, я позвоню в полицию! — кричу я в пустоту, чувствуя себя полным идиотом, и поворачиваюсь, чтобы вернуться в дом.
Входная дверь начинает закрываться.
— Стой! — Я бросаюсь вперед, вытянув руки, но опаздываю, и дверь захлопывается прямо у меня перед носом. Я поворачиваю ручку, налегаю плечом и убеждаюсь, что замок защелкнулся.
— Твою мать… — я роюсь в карманах в тщетной надежде, что оставил ключ в брюках. Ничего не нахожу, зато замечаю, как трясутся руки. Я делаю глубокий вдох и приказываю себе успокоиться. Дверь захлопнулась сама. Дурацкая оплошка. Ничего страшного.
Я обхожу дом сбоку, на ходу проверяя окна. В темноте ни черта не видно, я спотыкаюсь и вполголоса ругаюсь. Просто не верится, блин. Надо же — оказаться на улице в три часа ночи. Я горько смеюсь над собственной глупостью. Я так устал, что впору свернуться на траве и заснуть, и я всерьез обдумываю этот вариант, возможно, единственный. Наконец добираюсь до черного хода и вижу на кухне свет. Стеклянная дверь открыта, и во внутренний дворик льется свет.
— Эй? — я захожу на кухню и оглядываюсь. Там никого нет.
Я запираю дверь и с силой наваливаюсь на нее, чтобы убедиться, что она надежно закрыта.
Может быть, Анна сама оставила дверь открытой, прежде чем уйти спать? Вряд ли. И я уверен, что свет раньше не горел. Когда я вернулся из ресторана, в доме было совсем темно.
Кто-то сюда забрался?
Я вижу в оконном стекле отражение чьего-то лица, быстро разворачиваюсь, и с моих губ срывается испуганный возглас.
Никого и ничего.
Я облегченно смеюсь — это было мое собственное отражение. Воображение у меня изрядно разыгралось. Я до смерти устал, вот и пугаюсь невесть чего. Какие-то хулиганы постучали в дверь и убежали. Я чуть не остался ночевать на улице. Анна забыла запереть заднюю дверь. Ничего зловещего или странного. Просто нужно как следует выспаться.
Я выключаю на кухне свет и выхожу в коридор.
Парадная дверь стоит нараспашку.

15

Я знаю, что заснуть мне сегодня не светит. Вновь включаю на кухне свет, варю крепкий кофе и пытаюсь успокоиться, представляя, что уже утро.
Прихватив кофе, я одну за другой осматриваю комнаты внизу. Окликаю неизвестно кого, заглядываю за диваны и занавески. Процесс довольно глупый и бессмысленный: сомневаюсь, что в доме кто-то есть. Если и был, то сбежал. Но ложиться неохота, и нужно куда-то девать бурлящий в крови адреналин.
Я поднимаюсь наверх, в спальню. Все в ней так, как я оставил, уходя на работу. Я осматриваю другие комнаты, лазаю под кровати и в шкафы. Добравшись до комнаты по соседству со спальней Анны, я слышу через дверь негромкий, но непрерывный звук, похожий на скулеж. У меня волосы становятся дыбом.
Я открываю дверь.
Анна сидит в углу, скорчившись, подтянув колени к груди и уткнувшись в них лицом. Она стонет и плачет, бормочет что-то невнятное, качается туда-сюда.
— Анна?
Я вхожу тихонько, чтобы не напугать девушку, сажусь рядом и кладу руку на колено.
— Послушай…
Она перестает плакать и на мгновение затихает, но тут же начинает опять. Рыдает и качается.
Я спрашиваю уже громче:
— Анна, ты в порядке?
Она молчит и продолжает раскачиваться. Я медлю, не зная, что делать, потом соображаю, что нужно уложить ее в постель. В комнате холодно, а на Анне лишь тонкая пижама.
— Извини, конечно, — говорю я, подхватывая девушку под руки, — но я сейчас отведу тебя в твою спальню. Ты, наверное, просто…
Я замолкаю, потому что не знаю, что сказать. У нее нервный срыв? Ей приснился кошмар? Или это она бегала вокруг дома и стучалась, а затем захлопнула дверь перед моим носом?
Я с удивительной легкостью поднимаю Анну. Она легкая как перышко и не сопротивляется. Встав, она поднимает голову и смотрит на меня, моргая, с покорностью на лице.
— Ты его слышал? — спрашивает она.
— Кого?
— Бенджамена.
Анна явно еще не проснулась — хоть она и стоит на ногах, но продолжает видеть кошмар. Я качаю головой и, поддерживая девушку за талию, вывожу ее из комнаты. В спальне вздыхает, забирается в постель и натягивает одеяло, потом поворачивается на бок и закрывает глаза.
— Вот и хорошо, — говорю я, сомневаясь, что Анна сознает мое присутствие, что она в полном сознании. — Все в порядке. Все хорошо.
Я выключаю свет и уже собираюсь закрыть дверь, когда вдруг в темноте тихо и печально звучит голос Анны:
— Бенджамен был здесь. Он плакал, я слышала. Я нужна ему. Я так обрадовалась. Я думала, он вернулся, чтобы дать мне второй шанс.

16

Анны до самого вечера не видно, хотя я и держу ухо востро. В середине дня я слышу шаги и бегу наверх, но успеваю лишь заметить, как она ныряет на чердак и плотно прикрывает дверь. Собравшись на работу, я решаю, что нужно найти девушку и убедиться, что все в порядке. А заодно выяснить, что случилось ночью.
Дверь спальни открыта, комната пуста. Я стучу в дверь чердака и слышу над головой шаги. Она спускается по лестнице и выглядывает. Глаза у Анны покраснели, лицо бледное. Она ужасно выглядит. А еще, кажется, откровенно злится.
— Извини, если помешал. Мне пора на работу, — говорю я с улыбкой. — Ты в порядке?
— В полном, — кратко отвечает она, как будто обиженная моим вопросом. Если Анна и сохранила какие-то воспоминания о минувшей ночи, то молчит о них.
— Ну ладно, — говорю я. — Э… насчет того, что было ночью… я…
— Я занята, — перебивает она. — Ты что-то хотел?
Лицо у девушки такое враждебное, что заговорить о случившемся просто невозможно.
— Нет, — отвечаю я, тоже начиная злиться. — Я просто подумал, не надо ли чего-нибудь купить в магазине. Холодильник почти пуст. Я…
— Нет, — перебивает она. — Спасибо. Ничего не нужно.
Анна отступает, словно ждет не дождется моего ухода.
— О'кей, — говорю я. — Раз все нормально, я пошел.
Она кивает и закрывает дверь, не говоря больше ни слова.

17

Прошла неделя после ссоры с матерью, когда Фиона позвонила и пригласила Анну на ленч.
Маркус приготовил пасту и салат, а потом они пошли в ближайший кинотеатр на дневной сеанс.
— Как поживает мама? — спросила Фиона. — Никаких больше скандалов?
— Да нет, — сказала Анна. — Никаких. Но она со мной почти не разговаривает.
Всю неделю Фрэнсис ходила с трогательно жалобным выражением лица и говорила скорбным тихим голоском.
— Ты в порядке? — Фиона взяла девушку под руку и притянула ближе.
— Да. Но поскорей бы мама перестала ломать комедию. — Анна засмеялась. — Иногда я фантазирую, что она уехала куда-нибудь и оставила нас с папой одних. Без нее нам бы жилось намного лучше.
Фиона нахмурилась.
— Я говорю ужасные вещи, да? — Анна стиснула руку подруги и взглянула на Маркуса, который упорно смотрел в землю. — Наверное, ты думаешь, что я неблагодарная эгоистка.
— Вовсе нет, — ответила Фиона. — Бывают ужасные родители. Я тебя прекрасно понимаю.
После кино Фиона отвезла ее домой. По пути они обсудили фильм, героев, сюжет, понравившиеся эпизоды. Фиона высадила девушку возле дома и пообещала позвонить через пару дней. Анна стояла на обочине и наблюдала, как машина уменьшается вдали.
Той же ночью она проснулась от тихого стука в дверь спальни.
— Анна! Анна!
В изножье кровати стояла соседка Пэт.
Анна сбросила одеяло и быстро встала.
— Что вы здесь делаете? — Она обхватила себя руками и внезапно ощутила ужас. — Что случилось?
У Пэт был ужасный вид. Под глазами красные круги, как будто она плакала.
— Пойдем вниз, дорогая, — попросила она, взяв Анну за руку. — Я должна кое-что тебе сказать…
— Что?!
— Случилась авария…
Спустившись, Анна обнаружила, что в доме необычайно людно. Повсюду горел свет, внизу ждали два полисмена и неподвижно стояла какая-то женщина в форме. Пэт поспешно провела Анну на кухню и усадила на стул. Девушка удивилась, когда взглянула на часы и обнаружила, что было лишь начало первого.
— Что они тут делают? — спросила она. — Где папа? Где мама?
Дальнейшее слилось в сознании Анны. Незнакомая женщина подошла, присела рядом с ней на корточки, положила руки на колени и сказала, что ее родители вечером попали в аварию. Мать погибла на месте, отец в критическом состоянии в больнице. Кома. Сначала Анна пыталась спорить, твердила, что этого не может быть, произошла какая-то ошибка. Но женщина и Пэт были терпеливы. Они убеждали Анну, пока она не поверила.
В день похорон матери она громко рыдала, потрясенная глубиной собственного горя и тоски.
— Прости, прости, прости… — мысленно повторяла она, когда над гробом смыкались занавески.
Отец прожил еще три недели. Каждый день, с утра до вечера, Анна сидела рядом с ним в больнице и молилась, чтобы он очнулся. Ожил. Не бросал ее одну.
— Ты не можешь меня оставить, — говорила она, прижимаясь к еще теплой груди. — Не смей. Я тебе не позволю. Не позволю.
Когда он умер, Анна вернулась в большой пустой дом. Прошла прямо в спальню, взяла глиняный цветок, подаренный отцом, свернулась клубочком на постели, крепко прижимая к груди статуэтку, и зарыдала.

18

Когда я просыпаюсь на следующий день, льет дождь, небо серое и затянуто облаками. На улице скорее всего тепло, сыро и липко, но в доме прохладно. Я надеваю футболку, джинсы и толстые носки, чтобы ноги не мерзли, и спускаюсь.
Мне открывается зрелище, от которого сердце замирает.
На кухне хаос. Шкафы и ящики открыты, на полу валяется битая посуда — осколки разлетелись по углам. Кастрюли, сковородки и крышки усеивают пол; судя по царапинам на стенах, предметы швыряли об них что есть сил. Дверца холодильника открыта, емкости с едой, видимо, также бросали об стены и об пол — повсюду отвратительные пятна и опасные осколки стекла.
Кто-то устроил разгром намеренно. Этот человек был в диком бешенстве.
Я пробегаю по остальным комнатам первого этажа, ища признаков взлома, но все нетронуто, вещи на местах, двери надежно заперты. Я мчусь наверх и громко стучу к Анне.
— Анна, Анна, ты там?
— Тим?
Я открываю дверь. Она садится и отводит волосы с лица. Вид у нее недовольный.
— Что случилось?
— Кухня… — говорю я. Это слово, хоть и против моей воли, звучит резко, с упреком.
— В чем дело?
— Иди и посмотри.
Анна идет следом за мной. Увидев беспорядок, она шарахается и захлопывает рот ладонью.
— О Господи.
— Что такое?
Она смотрит на меня, потом на грязь и осколки, качает головой и начинает плакать.
— Не знаю. Понятия не имею…
Я ей почти верю. Анна как будто искренне удивлена и напугана, и нетрудно представить, что кто-то вломился в дом и разгромил кухню. Маньяк с топором или просто обдолбанный псих. Но нет никаких признаков насильственного вторжения — ни разбитых окон, ни вскрытых дверей.
— Я не виновата, — настойчиво говорит Анна.
— Тогда кто же? — тихо спрашиваю я и отворачиваюсь, чтобы она не заметила в моих глазах сомнение.

19

Беда в том, что она не помнит.
Воспоминания о прошлой ночи сливаются, но Анна точно знает, что была расстроена и полна страха, отчаяния, досады, ненависти к себе.
День начался скверно. Она спала допоздна и встала около полудня, чувствуя себя больной и усталой. Анна страшно тосковала, намного сильнее обычного, она была на грани слез. Девушка поднялась на чердак с кружкой чаю, села в большое старое кресло, которое принадлежало отцу, и дала себе волю. Она плакала, пока не заболели глаза и голова.
Днем, когда Тим ушел на работу, она заперла чердак, спустилась на кухню и полезла в холодильник. Молоко, сыр, яйца, ветчина, полупустая бутылка колы. В кладовке нашлась буханка вчерашнего хлеба. Тим исправно пополнял домашние припасы. Но Анну не привлекали ни сандвич, ни яичница. Она мечтала о большой миске супа и свежем хрустящем хлебе.
Чем дольше она рисовала себе суп, тем сильней становился соблазн. Анна не просто хотела супа — она буквально жить без него не могла. Ведь это вполне разумное желание, так почему бы и нет?
Анна нашла кошелек и обулась. Она решила, что сходит в магазин — выйдет за калитку, повернет за угол и доберется до супермаркета. Ничего сложного.
Девушка закрыла за собой дверь и зашагала по дорожке к калитке. Если идти быстро и не задумываясь, она благополучно справится. Не заплачет, не свалится безжизненным комком наземь, не окажется заложницей собственных страхов.
Она вышла за калитку и направилась в сторону Мэнли. Сначала Анна шла очень быстро и решительно, опустив голову, сосредоточившись исключительно на собственных ногах и стараясь не обращать внимания на черное облако страха, которое сгущалось в сознании, заполняя все свободные места. Но с каждым шагом становилось труднее дышать. Сердце начало бешено колотиться, руки вспотели и задрожали.
Анна почувствовала, как в животе стянулся узел. Сердце буквально рвалось вон из груди. Она в панике огляделась, боясь, как бы кто-нибудь не обратил на нее внимание. Если бы сейчас прохожие предложили ей помощь или спросили, в чем дело, она бы не сумела ответить. Анна бы умерла от унижения, попадись она со своей проблемой на глаза чужим.
Она подняла лицо к небу и крепко зажмурилась, борясь со слезами. Сквозь сомкнутые веки, покрытые алой сеточкой сосудов, девушка видела слабый лучик света, который пробивался из-за туч. Вечер такой приятный, бояться совершенно нечего… Анна попыталась вздохнуть. Вдох-выдох, вдох-выдох, вдох-выдох. Не помогло. Тело и разум реагировали на простую прогулку так, как будто она убегала от голодного льва. Девушка чувствовала себя жалкой, слабой, беспомощной. Наконец она повернулась и зашагала обратно, почти бегом преодолев последние десять метров до входной двери.
Оказавшись дома, Анна нашла таблетки, которые держала в кухонном шкафчике над холодильником. Она проглотила сразу четыре, запив глотком колы из холодильника. Ярлычок гласил, что нужно принимать по одной, максимум по две, но сейчас Анна мечтала, чтобы в мозгу поскорее возник приятный туман. Она желала сладкого забвения. Анна закрыла холодильник, прижалась к нему спиной, сползла на пол и громко зарыдала, закрыв лицо руками.
Когда затекли ноги, она поднялась. Таблетки немного ее успокоили, но Анна желала большего. Она нашла на верхней полке водку и отхлебнула прямо из бутылки. Жидкость обожгла горло, заставила глотнуть воздуха. Анна сделала еще один большой глоток, потом другой.
Она сначала шагала по коридору туда-сюда, затем зашла в гостиную и включила телевизор, но не могла ни сидеть спокойно, ни сосредоточиться. На кухне девушка намазала кусок хлеба маслом, положила сверху сыра и ветчины, три раза торопливо откусила и выбросила остальное в ведро. В животе все переворачивалось, желудок не принимал еды. Шло время, и Анне становилось хуже, она чувствовала себя несчастной и злилась, пока наконец ее не охватило всепоглощающее чувство беспомощности и осознание собственной никчемности. Если она умрет, никто даже не заметит. Она никому не нужна, никем не любима.
Больше Анна ничего не помнила. В какой-то момент она поняла, что стоит в ванной, смотрит на себя в зеркало и плачет, пьяная от водки и от таблеток. «Я не виновата», — сказала она Тиму. Но, как только эти слова сорвались с ее губ, Анна поняла, что он не поверил. Тим отвернулся, пробормотал что-то уклончивое и невнятное и покраснел.
Он подумал, что она врет. Тиму стало стыдно за нее. Потому что он такой человек.

20

На уборку ушло не так много времени, как я думал. Мы смели осколки тарелок и битое стекло в толстый мусорный мешок, вымыли стол и стены. Анна принесла целую охапку бумажных полотенец, и мы ползали на карачках, вытирая полы.
Наконец-то кухня сверкает чистотой, а мы оба потные и усталые.
— Давай позавтракаем, — предлагаю я, падая на стул и впервые с самого начала уборки глядя на Анну. — Правда, еды никакой не осталось. И тарелок, кстати, тоже.
— Можно выпить кофе, — говорит она. — В шкафу есть еще несколько целых чашек.
Я варю кофе и сажусь напротив Анны. К моему удивлению, она плачет, хоть и пытается скрыть слезы. Смаргивает, отводит взгляд, подносит кружку к губам.
— Ты в порядке?
— Просто мне грустно, — отвечает Анна. — Очень грустно.

Прибрав со стола, я поднимаюсь к себе. Я устал от событий последних нескольких дней, от поздних отбоев и беспокойного сна, а потому падаю на кровать и закрываю глаза. Я представляю себе, как Анна разносит кухню, после чего пытаюсь изгнать из сознания получившийся образ: с безумным выражением лица и дикими глазами она в бешенстве бьет посуду. Анна кажется такой сдержанной и тихой, настолько лишенной жизненной энергии, что трудно вообразить в ней подобную пылкость. И само по себе это пугает. Может быть, у Анны есть скрытая сторона? Что-нибудь вроде раздвоения личности? Что если я живу в одном доме с сумасшедшей?
Не пора ли обеспокоиться?
Я впервые задумываюсь, не стоит ли собрать вещи и свалить. Возможно, следовало обратить больше внимания на слова Фионы, когда она предупредила, что я вправе уехать. По крайней мере нужно было воспользоваться возможностью и задать несколько вопросов. Например, спросить, отчего она считает необходимым меня предостерегать.
Несмотря на усталость, уснуть не удается, поэтому я встаю, сажусь за стол и включаю лэптоп, намереваясь поискать в «Гугле» агорафобию и выяснить, не является ли странное поведение Анны типичным симптомом. Но сначала я машинально захожу на «Фейсбук», несколько минут мучаю себя, разглядывая фотографии Лиллы, и пугаюсь, когда в маленьком чате внизу экрана появляется сообщение.

«Привет, Тим! Ты что тут делаешь? Я думала, ты ненавидишь „Фейсбук“».

Я смущаюсь, как будто меня застали за мастурбацией. Никакого другого ответа, кроме чистой правды, придумать не могу.

«Смотрю твои фотки. А что еще?»

«Ха-ха, я так и знала. КАЖДОМУ СВОЕ, как говорила моя няня. Ну ты псих. Слушай, кстати, я тут подумала. Ты завтра утром ничем не занят? Не хочешь смотаться со мной на пароме в город, когда поеду на работу?»

«На пароме? А где твоя машина?»

«На несколько дней загремела в мастерскую, ничего серьезного. Ну, что? Правда, придется встать пораньше. Зато выпьем кофе в городе и поговорим про твой день рождения».

«А что мой день рождения? Я ничего особенного не планирую».

«Завтра обсудим, ладно? Мне нужно успеть на паром в 7.30, так что встретимся на причале в Мэнли в 7.15. Не опоздай. Целую».

Я вспоминаю обещание держать Фиону и Маркуса в курсе, захожу в электронную почту и посылаю им письмо, в котором пересказываю все случившееся за последние несколько дней (про то, что Анна плакала и пугалась ночью, про разгромленную кухню). Стараюсь писать кратко и как можно спокойнее. Я и так очень глупо себя чувствую, переговариваясь с друзьями Анны за ее спиной, и совершенно не хочу усугублять ситуацию излишними эмоциями.
Фиона отвечает через несколько минут.

«Спасибо, что написали, Тим. Как по-вашему, стоит вызвать врача?»

«Ну, не знаю. Вряд ли я вправе отвечать на этот вопрос. Решать вам. Вы знаете намного больше, чем я. Честно говоря, ситуация довольно неловкая — что я советуюсь с вами втайне от Анны, и все такое. Но я, разумеется, дам знать, если будет хуже».

«Договорились. Спасибо, Тим. Мы понимаем ваши колебания, но, пожалуйста, пишите не сомневаясь. Помните, что мы действуем исключительно в интересах Анны».

21

Когда умер отец, Фиона и Маркус первыми пришли на помощь. Фиона организовала похороны и поминки — позвонила, кому нужно, отвезла Анну на необходимые встречи, заказала цветы и еду. Маркус уладил то, что касалось завещания и финансов, и удостоверился, что девушка может немедленно вступить в права наследства.
После похорон они приезжали по нескольку раз в неделю. Иногда Маркус наносил визит один, по пути домой с работы. Он привозил пиво или кофе, рассказывал про свои дела, расспрашивал, убеждался, что Анна в порядке. С Фионой они пили чай, сидели на кухне и разговаривали. По выходным все трое ходили в Мэнли смотреть кино.
Прежние друзья тоже появлялись, но внезапно их развлечения перестали интересовать Анну. Она не хотела ходить в ночные клубы и на дискотеки, слушать выступления второсортных групп и напиваться. Девушка начала придумывать предлоги и поводы никуда не ходить и не приглашать к себе.
По выходным Фиона и Маркус приезжали вместе. Они готовили, а потом часами играли с ней в настольные игры или смотрели кино. Друзья оставались допоздна, а зачастую и ночевали — каждому доставалось по комнате. В такие вечера Анна ложилась спать, чувствуя себя счастливой и надежно защищенной. Лежа в постели, она прислушивалась к плеску воды, скрипу половиц, шуму сливного бачка — Фиона и Маркус готовились ко сну. Анна меньше страдала от одиночества и радовалась, что они рядом. Особенно приятно было просыпаться и сознавать, что в доме кто-то есть, а с кухни доносится запах кофе и тостов.
Что вполне логично, дружба крепла. Несмотря на внешние различия, общего у них хватало. Как и Анна, Маркус и Фиона рано остались одни на целом свете. Ни родителей, ни родственников.
Анна ценила теплое отношение, она чувствовала, что ее понимают, берегут, защищают, но девушку подзуживало любопытство — она хотела знать про друзей больше.
Однажды вечером в субботу, когда они играли в крестословицу, она попыталась расспросить:
— Вы, ребята, все про меня знаете, а я про вас почти ничего. Расскажите что-нибудь про свое детство!
Впрочем, то, что знала Анна, не относилось к числу приятного. Мать Маркуса и Фионы, наркоманка и воровка, бросила детей, когда они были совсем маленькими. Отца они никогда не видели и понятия не имели, кто он такой. Их вырастила старуха бабушка.
Маркус посмотрел на Фиону, кашлянул и сказал:
— Наверное, в другой раз.
— Ну пожалуйста, — попросила Анна. — Что тут такого? Вы мне можете рассказать что угодно.
Фиона напряглась, в глазах у нее мелькнул ужас. Она так порывисто встала, что чуть не опрокинула стул. Анна заметила, как у подруги дрожали руки. Фиона произнесла наигранно бодрым голосом:
— Вы посмотрите, который час! Нам пора. Спасибо за ужин, Анна.
Анна так и не убедила ее остаться и ничего не смогла сделать, чтобы Фиона успокоилась.
Она провела несколько мучительных дней. Фиона не отвечала ни на звонки, ни на эсэмэски. В понедельник Анна поехала к ним, но никто не открыл дверь. Девушка решила, что дружбе, которую она ценила превыше всего на свете, настал конец. Но в среду вечером Маркус приехал с бутылкой виски. Они сели за кухонный стол и в молчании выпили по рюмке, прежде чем он наконец заговорил:
— Я знаю, люди смотрят на нас с Фионой и удивляются. Они гадают, отчего мы так близки. Братья и сестры в нашем возрасте, как правило, не живут и не работают вместе, как мы. Нам в детстве не повезло. Я ведь тебе уже рассказывал.
— Да, кое-что, — ответила Анна.
— Ты знаешь, что мы росли с бабушкой. Мама в один прекрасный день просто отвезла нас к ней погостить и больше не вернулась. Фионе было четыре года, мне два. Бабушка с самого начала объявила, что мы ей не нужны. Для ребенка нет ничего хуже, чем быть ненужным. Мы не сомневались, что бабушка однажды велит нам убираться, и жили в страхе… — Маркус говорил механически, несвязными фразами, и Анне казалось, что он с трудом выдавливает каждое слово. Разговор, несомненно, был мучителен, но необходим, и она подавила желание успокоить его и оставить все невысказанным.
— Мы постоянно нервничали, — продолжал он. — Мы боялись, что однажды вернемся домой из школы и обнаружим, что бабушка уехала. Или поменяла замки, чтобы мы не могли войти. Она играла на наших страхах, с радостью портила нам настроение. Она вечно жаловалась, что денег не хватает, что мы сидим у нее на шее и слишком дорого обходимся, что мы злые и думаем только о себе… — Маркус горько засмеялся. — Наши одноклассники жаловались, что им подарили мало игрушек на Рождество, а мы до конца каникул старались не попадаться бабушке на глаза, чтобы не выслушивать, какой трудный выдался год, сколько она на нас потратила и какие мы неблагодарные. Мы привыкли никогда ничего не ждать и не просить. Мы научились помалкивать и держать свои чувства при себе.
Анна знала, как трудно Маркусу рассказывать. Он был гордым и замкнутым, и девушке льстило, что он доверял ей и говорил откровенно. Но она понимала, что выказать ужас или чрезмерную жалость — значит отпугнуть его. Тогда он замкнется и ничего больше не скажет. Маркус ненавидел лишние эмоции и терпеть не мог, когда его жалели. Анна старалась проявлять интерес и сочувствие, но только не любопытство или страх.
— Фиона мечтала, что однажды мама приедет за нами. Что на самом деле она копит деньги на дом, в котором мы будем жить. Я напоминал ей, что мама первая нас бросила. Когда Фионе напоминали, как все было на самом деле, она злилась и плакала, буквально до истерики, а потом приходила в ярость и говорила, что отравит бабушку. — Маркус улыбнулся и покачал головой. — Мы и правда развлекались этими фантазиями — представляли, что бабушка умерла и мы остались одни в доме. Не нужно ходить в школу, а на ужин можно есть шоколадное печенье. Как ни грустно, единственным нашим развлечением было придумывать страшные истории про бабушку. Честно говоря, она и правда походила на старую ведьму.
— Да уж, — Анна подавила дрожь.
— Знаешь, сейчас, когда я обо всем этом думаю, то понимаю, отчего она нас шпыняла. Оказаться в шестьдесят три года с двумя маленькими детьми на руках — небольшая радость. Я, в общем, уже забыл о своих обидах. Жизнь не стоит на месте. Я почти не вспоминаю о бабушке.
— А Фиона? — спросила Анна. — Она тоже?
— Нет. Она по-прежнему обижается, ты сама видела в субботу вечером. Прошлое не дает Фионе покоя, она даже не может об этом говорить. И не будет. Впрочем, неудивительно. Понимаешь, мне было гораздо легче. Я не особенно переживал, что у меня нет красивой одежды и новых игрушек. Мальчишки, в общем, не обращали внимания, что я носил дырявые ботинки, а по выходным ходил в школьных шортах. А девочки это замечали. Они вообще более жестоки. И по сравнению с Фионой у меня было еще одно преимущество. Старшая сестра. Она обо мне заботилась, и рядом с ней я чувствовал себя в безопасности. Но сама Фиона осталась без старших. Она страдала и дома, и в школе. Она так и не научилась никому доверять.
— Как грустно, — сказала Анна.
— Да, — согласился Маркус. — Я просто хотел тебе объяснить, чтобы ты поняла, почему так получилось в субботу. Сейчас Фионе стыдно, и она очень сожалеет.
Он вскинул руку, когда Анна начала возражать.
— Я думаю, будет гораздо лучше, если ты не станешь ей ничего говорить. Не подливай масла в огонь. Она скоро оправится. Давай просто забудем.
— Ну конечно, — согласилась Анна.
— Наверное, ты иногда удивляешься, что мы с Фионой проводим столько времени вместе?
— Нет, — Анна покачала головой. — Я даже не задумывалась.
Действительно, она слишком наслаждалась обществом друзей, чтобы задавать вопросы.
— Понимаешь, у нас с Фионой общее прошлое, до которого больше никому нет дела. Я до сих пор — единственный, кто по-настоящему понимает Фиону. Единственный, на кого она может положиться.
Маркус нахмурился.
— Не знаю, как бы мы жили друг без друга.
«На меня тоже можно положиться, — хотела сказать Анна. — На меня тоже!»
Но она промолчала. У нее было еще много времени, чтобы это доказать.

22

Ночью я сплю плохо. В кои-то веки ложусь до полуночи, но от каждого шума, треска и стона в доме вскакиваю в постели, с колотящимся сердцем. Я слишком взвинчен, чтобы заснуть, каждая клеточка настороже и готова среагировать. Я слышу в коридоре слабый повторяющийся стук, выпрыгиваю из-под одеяла и включаю свет, оборонительно сжав кулаки, — и обнаруживаю, что это жалюзи в ванной ударяются о подоконник от сквозняка. Примерно в два часа я сдаюсь, спускаюсь в гостиную и смотрю с середины какой-то иностранный детектив. От необходимости разбирать субтитры ломит глаза, и я задремываю, но в ужасе просыпаюсь, когда на экране кто-то стреляет.
Я возвращаюсь наверх и беспокойно ворочаюсь еще два-три часа, но засыпаю по-настоящему, лишь когда показывается солнце и уже не нужно бояться темноты. Я неохотно поднимаюсь без двадцати семь, когда срабатывает будильник.
Только ради Лиллы я готов пожертвовать сном и отправиться в город с утра пораньше. Абсолютно бессмысленное времяпрепровождение.
Я быстро, не присаживаясь, пью кофе на кухне и смотрю на небо, по которому движутся облака, складываясь в различные фигуры и образы. Я вспоминаю, как впервые мальчишкой летал на самолете и страшно разочаровался оттого, что облака таяли, когда самолет пролетал сквозь них. Вблизи они оказались ненастоящими.
На улице уже жарко и влажно — ощущение, что на меня набросили мокрое одеяло. Я прихожу на пристань на пять минут раньше и жду Лиллу, которая, что характерно, на пять минут опаздывает.
Я сотни раз ездил на пароме из Мэнли, но никогда еще — в утренний час пик. Удивительно, сколько людей стремится на паром, толкаясь и сбиваясь в плотную кучу. Мрачные лица, скучные деловые костюмы. Общая атмосфера угрюмой покорности напоминает мне, отчего я никогда не стремился к такому образу жизни.
— Такое ощущение, что мы телепортировались в Лондон, — говорю я Лилле, пока мы медленно движемся в толпе.
— Ты ведь никогда не бывал в Лондоне, придурок, — отвечает она. — Люди просто едут на работу, Тим. Это нормально. Рано или поздно человек должен повзрослеть и заняться настоящим делом.
— Подумаешь, — я жму плечами. Я не в настроении спорить о выборе профессии. Лилле хорошо говорить. Она-то всегда знала, что хочет заниматься искусством. В университете она изучала живопись. Пускай Лилла и не получила диплом, но все-таки нашла работу в антикварном салоне. Пока что она всего лишь секретарша, но Лилла очень амбициозна, и я верю ей, когда она заявляет, что непременно пробьется наверх. Она принадлежит к числу редких счастливчиков, которые твердо знают, чего хотят. Всем бы такую уверенность.
Мы заходим на паром, и она тащит меня вперед, на нос. Там менее людно — наверное, чересчур ветрено для офисного планктона. Мы стоим на самом лучшем месте, держась за поручни.
— Надеюсь, в проливе волны, — говорит Лилла. — Обожаю, когда паром кренится набок и люди пугаются.
Но море спокойно, и паром идет медленно и гладко. Я чувствую солнечное тепло на лице и на руках. От него слегка пощипывает кожу. День будет жаркий.
— Ты не рад? — Лилла улыбается.
— Мы просто едем на пароме, — говорю я, качая головой. Но на самом деле я рад. Мне всегда нравились ленивое движение парома и полчаса блаженного безделья, когда нужно только любоваться видами, маленькими лодочками и встречными паромами, которые возвращаются в Мэнли. Лилла машет каждой проплывающей мимо лодке, вскинув вверх обе руки, с огромной счастливой улыбкой на лице. Для человека, который любит притворяться хладнокровным и сдержанным, она слишком хорошо умеет вести себя как глупенькая девочка.
— Как дела дома? — спрашивает она.
— Ничего. Не считая всяких странностей.
— Странностей?
Лилла, как и следовало ожидать, заинтересована, глаза у нее расширяются. Она тащит меня к сиденью и требует:
— Рассказывай!
Я кое о чем умалчиваю — отчасти из смутного желания защитить Анну, отчасти оттого, что Лилла и так всегда получает желаемое. Но я рассказываю достаточно, чтобы объяснить свое беспокойство и смущение.
Я не говорю, что у Анны агорафобия, что у нее погибли родители. Не открываю того немногого, что известно о Бенджамене. Я рассказываю лишь часть истории — про человека, который наблюдал за мной ночью, про разгром на кухне, про поздний стук в дверь.
— Так ты думаешь, это была Анна? Она смотрела на тебя, пока ты спал? — Лилла драматически передергивает плечами. — Жуть какая. Ты испугался?
— Нет, — твердо отвечаю я. — Хотя… да. Немножко. Очень стремно было проснуться и увидеть тень на пороге.
— Представляю себе. Блин, Тим, я бы умерла от страха, — говорит Лилла. — А ты не можешь спросить напрямую?
— Ну, я попытался выяснить про бардак на кухне. Косвенным образом. Она сказала, что не виновата.
— И ты поверил?
— Если честно, нет.
— Думаешь, она правда не в себе?
— Не знаю, — отвечаю я. — Но Анне нелегко живется. Похоже, у нее много проблем.
— В каком смысле нелегко?
Я качаю головой.
— Понятия не имею. Но, честно говоря, не особо волнуюсь. По-моему, она совсем безобидная.
Лилла цинично смотрит на меня, хватает за плечо и горячо шепчет:
— А вдруг ты ошибаешься? Вдруг она опасна?
— Нет, я так не думаю. Похоже, у Анны сильная депрессия, но вряд ли она опасна.
Я рассказываю, что однажды ночью обнаружил Анну плачущей и у нее было странное оцепенелое выражение лица, как будто она не понимала, что происходит.
— О Господи, — говорит Лилла. — Попробуй ее образумить. Нельзя же так жить.
— Может быть, поговорю. Потом.
— Не «может быть», Тим, а обязательно.
Некоторое время мы молчим. Наконец Лилла прислоняется ко мне и вздрагивает.
— Я так и знала, что в этом доме есть что-то странное. Я так и знала, — повторяет она. — Наверное, там живут привидения.
— Дом как дом. Кирпичи и цемент. Никаких привидений там нет.
— И все-таки не хотела бы я там жить. Даже за деньги, — она поворачивается и смотрит на меня круглыми глазами. — А что, если однажды ночью Анна совсем спятит, порубит тебя на куски и сложит в холодильник?
Я закатываю глаза.
— Я не шучу, — продолжает Лилла. — Не исключено, что ты в опасности. Зачем она за тобой наблюдала? На твоем месте я бы на ночь клала рядом с собой нож, просто на всякий случай. Не хотелось бы однажды услышать, что с тобой случилась беда.
Почему-то я обижаюсь. Как будто я предаю Анну. Лилла, похоже, наслаждается ситуацией. Хорошо, что я не рассказал ей историю целиком — проблемы Анны стали бы для моей бывшей подружки пикантной сплетней.
— Ей-богу, ничего смешного, — с досадой говорю я.
— А по-моему, смешно. Но и жутко, — отзывается Лилла.
Я не отвечаю, и она обвивает рукой мои плечи. Досада исчезает, как масло на горячей сковороде.
— Ну и ладно. Ты сам в курсе, что бесплатный сыр только в мышеловке. Если не срастется, всегда можешь вернуться и пожить у меня.
— Не сомневаюсь, Патрик будет в восторге.
— Хм. Забей.
— У вас все нормально? — спрашиваю я, что есть силы стараясь скрыть надежду в голосе.
— Не знаю. Иногда да. И тогда мне кажется, что мы очень счастливы вместе. Но иногда он бывает таким придурком, и я задумываюсь, не попробовать ли еще разок. Уехать, найти новое жилье… — Лилла рассматривает собственные руки. — Порой я даже думаю, не снять ли квартиру пополам с тобой. По-моему, из нас получились бы неплохие соседи.
Я молчу. Не могу сказать ни слова из-за кома в горле.

23

Я знал Лиллу со старшей школы, но сблизились мы, только когда мне стукнуло двадцать. Мы вращались приблизительно в одной и той же компании, и ее часто приглашали на вечеринки, куда ходил и я. Мы здоровались, иногда болтали, и я всегда думал, что она красива, но не в моем вкусе — слишком напористая, слишком раздражительная и, честно говоря, слишком властная.
Однажды рано утром после очередной тусовки часть компании, и в том числе мы с Лиллой, отправилась на Наррабеен-Бич. Пляж выглядел как на картинке: вода невероятного оттенка, как на картине Бретта Уайтли, белый песок, желтое солнце. Когда мы миновали дюны и увидели океан, то дружно ахнули от восторга, такой он был красивый. Не говоря ни слова, мы бросились к воде, разделись до белья и побежали купаться.
Мы с Лиллой валяли дурака. Она брызгалась, я отвечал тем же. Когда я выплыл на глубину, она подобралась сзади и окунула меня с головой. Мы добрых полчаса не выходили из воды, а потом легли рядом на песке, переводя дух. Я еще не вполне протрезвел после ночной гулянки, поэтому показалось таким простым и естественным улечься лицом к ней, положить руку на обнаженный смуглый живот, поцеловать…
Мы удрали от остальных и пошли в ближайшее кафе, где съели пополам огромную порцию яичницы с беконом и сосисками. Затем мы вернулись на пляж, купались и загорали, пока я не обгорел докрасна, а кожа Лиллы не обрела еще более темный оттенок.
Лилла много говорила. Она сказала, что всегда хотела заниматься чем-нибудь творческим. Делилась секретами о подругах и бывших парнях. Призналась, что выросла без отца, что ненавидела убогую квартирку, в которой провела детство, и недолюбливала мать за недостаток амбиций.
— Я хочу лучшей жизни и мечтаю о большем, — объяснила Лилла. — Ни за что не намерена гнить в каком-нибудь вонючем домишке в Наррабеене.
Потом она принялась расспрашивать обо мне. Поинтересовалась, чем я намерен заниматься в дальнейшем, и удивилась, когда я ответил, что понятия не имею. Когда речь зашла о друзьях и родителях, я сказал, что мой отец открыл ресторан, воплотив давнюю мечту. Я объяснил, что пока не поставил перед собой жизненной цели. Что меня больше привлекает радость, нежели успех.
— Но нужно же к чему-то стремиться, — возразила Лилла, положив руку мне на грудь. — Самые интересные люди всегда честолюбивы.
Вместо ответа я склонился к ней и поцеловал в соленые губы.
Никогда еще не встречал девушку, которая так много говорила и задавала столько личных вопросов.
В то время я жил с родителями. Я знал, что мама на работе как минимум до семи, а папа примерно в три уйдет в ресторан. Иными словами, оставалось четыре часа. Без десяти три я предложил Лилле зайти в гости; тут наши взгляды встретились, и я убедился, что она поняла, чего мне на самом деле надо и о чем я прошу.
Она согласилась.
Я сделал нам обоим кофе, и мы, прихватив кружки и пакет шоколадного печенья, пошли в комнату. Кровать была узкая, но я с облегчением убедился, что она по крайней мере прибрана и выглядит опрятно. Мы сели на нее, лицом друг к другу, скрестив ноги, выпили кофе и съели все печенье.
Допив кофе, Лилла встала и поставила пустую кружку на стол. Я подумал, что она собирается уходить, и лихорадочно задумался, как бы уговорить ее остаться. Но Лилла не ушла — она стянула через голову футболку, расстегнула молнию, сбросила юбку, сняла лифчик и трусики. Я сидел, пялился как дурак и боялся двинуться, чтобы она не исчезла как видение.
Лилла легла на кровать и положила мою руку на поросший черными волосами холмик меж раздвинутых ног. Там было тепло и мягко.
Я пропал.
Когда все закончилось, она обняла меня и поцеловала в губы, в щеки, в глаза. А потом вздохнула, встала и принялась натягивать одежду. Я был смущен и до смерти напуган — вдруг я сделал что-нибудь не то, совершил какой-то непростительный сексуальный грех? Но, одевшись, Лилла наклонилась и опять меня поцеловала.
— Подожди, — попросил я. — Оставь свой телефон. Можно я тебе позвоню? Разве не…
Я сел и взял девушку за руку.
— Пожалуйста, не уходи.
— Мне пора. — Лилла высвободилась, и я получил очередной поцелуй, на сей раз очень нежный. — Давай не будем портить такой замечательный день.
Долгое время я только о ней и думал. О том, как она улыбалась, слегка приподнимая один уголок рта. О том, как волосы обрамляли ее лицо. Как она запрокидывала голову, обнажая горло, когда смеялась. Все мелочи запечатлелись в моем мозгу, и за несколько коротких часов, что мы провели вместе, я проникся незыблемой уверенностью, что Лилла идеальная женщина. Эта мысль бурлила в крови, текла по жилам, пронизывала каждую клеточку.
Лишь через полтора года Лилла рассталась с очередным бойфрендом. Лишь спустя три месяца отчаянных усилий с моей стороны она согласилась пойти со мной на свидание.
Мы встречались восемь месяцев. Восемь необыкновенных, феерических, насыщенных энергией месяцев. Я никогда не чувствовал себя таким радостным, измученным и несчастным одновременно. Мы ссорились. Смеялись как ненормальные. Трахались. Я переживал самый серьезный и одновременно самый нелепый роман в своей жизни. Однажды Лилла десять минут орала на меня за то, что я съел лишнюю мармеладку. Ее вспыльчивость и самоуверенность я находил очень сексуальными.
Лилла снимала квартиру. Официально я не съезжался с ней, продолжая жить с родителями, но ночевал у Лиллы почти каждый день на протяжении всех восьми месяцев. Она близко познакомилась с моей семьей, потому что мы ужинали у нас как минимум раз в неделю. Папе она нравилась. Он смеялся над ее шутками и поддразнивал Лиллу, если она держалась чересчур надменно. Мама была неизменно вежлива, но в присутствии гостьи помалкивала и проводила большую часть времени на кухне.
— Она тебе не нравится? — спросил я в один из редких вечеров, когда остался дома.
Мама замерла и нахмурилась.
— Дело не в этом, — сказала она. — Не могу сказать, что она мне не нравится.
— А в чем же?
— Не знаю. Наверное, Лилла меня немного пугает. Она такая напористая, ненасытная. Как будто… — мама, старательно отводя взгляд, пожала плечами, — как будто она совсем отчаялась.
— Отчаялась? — я начал злиться. Я терпеть не мог, когда мама критиковала моих друзей, но в то же время понимал, что сам виноват, поскольку первым начал разговор. И теперь я хотел выяснить, что же она имела в виду — чтобы доказать, что она ошибается.
— Я неудачно выразилась. Я имела в виду — ее как будто что-то гонит. Лилла очень амбициозна. Девушка, которая знает, чего хочет, и идет к цели.
— Ты сама вечно твердишь, что мне недостает амбиций, — заметил я. — Двойные стандарты — это нехорошо, мама. Или ты шовинистка? Для парня нормально быть амбициозным, а для девушки — нет?
— Не говори глупостей, Тим, — попросила мама и пристально посмотрела на меня. — Дело не в амбициях. Но иногда я смотрю на вас и боюсь, что она тебя живьем проглотит. Лилла безжалостна. Вот самое подходящее слово. Безжалостна.
Я до сих пор не был знаком с матерью Лиллы. Всякий раз, когда я об этом заговаривал, Лилла находила какой-нибудь предлог.
— Зачем? — спрашивала она. — Она такая скучная.
Но я упорно поднимал тему — странно встречаться с девушкой больше полугода, практически жить вместе и ничего не знать про ее родных. Наконец Лилла решилась нас познакомить.

Мы отправились в гости вечером в воскресенье. Мать Лиллы звали Хейзел, и она очень походила на дочь, не считая пятидесяти килограммов лишнего веса, сутулой спины и полного отсутствия жизненных сил. Странная это была встреча — я как будто увидел потенциальную версию самой Лиллы в будущем. Лиллы, которая прожила тяжелую печальную жизнь.
Хейзел явно обрадовалась нашему визиту. Она широко улыбнулась и засуетилась, доставая кофе и большую тарелку с кексами. В квартире было на удивление чисто и светло, кофе и кексы оказались потрясающе вкусными. Я задумался: и отчего Лилла так не хотела нас знакомить. Чего она стыдилась?
Несмотря на радушный прием и на явные усилия матери понравиться, Лилла держалась холодно и грубо. Она оттолкнула руку Хейзел, когда та попыталась погладить дочь по голове, закатывала глаза в ответ на любые слова, сидела на кушетке с недовольным видом, листала журнал, отказывалась поддерживать беседу и то и дело шумно вздыхала, словно ей не терпелось поскорее уехать.
Грубость Лиллы смутила меня, и я старался быть как можно внимательнее к Хейзел. Задавал вопросы. Внимательно слушал.
В разгар беседы, когда Хейзел в подробностях жаловалась на свои многочисленные проблемы со здоровьем, Лилла вздохнула и взяла пульт. Она включила телевизор на полную громкость, совершенно заглушив голос матери.
Хейзел как будто испугалась, но затем лишь кивнула, словно и не ожидала ничего другого. Она совершенно разучилась защищаться, словно жизнь окончательно выбила опору у нее из-под ног. Женщина встала и пошла на кухню, сказав:
— Я принесу еще кофе.
Когда Хейзел вышла, я выхватил у Лиллы пульт и сделал звук тише.
— Перестань хамить, — прошипел я. — В чем дело?
— Дело? Ни в чем, Тим, — ответила она, даже не понизив голос. — Просто я терпеть не могу людей, которые сидят сложа руки и жалеют себя. Ненавижу нытиков. Я смотрю на свою мать и понимаю, что не хочу такой жизни. Она — идеальный пример того, как не следует жить.
Она с насмешкой взглянула на меня.
— Зато вы с ней очень похожи. Наверное, поэтому вы и поладили. Я вижу, она тебе нравится. Вы оба сидите и смотрите, как жизнь проходит мимо.
— Какого хрена?
Хотя Лилла часто бывала резка и груба, она впервые осознанно нанесла мне оскорбление.
И теперь она холодно улыбнулась:
— Вы оба бесполезные, слабые люди. Предпочитаете терпеть, вместо того чтобы пробиваться.
Я встал. От злости у меня тряслись руки.
— Хватит. Я возвращаюсь к себе. Между нами все кончено. Ты просто стерва, Лилла. Высокомерная стерва.
Не глядя на нее, я зашагал к двери.
— Извинись перед мамой от моего имени и скажи, что мне вдруг стало нехорошо.
На следующий же день, пока Лилла была на работе, я забрал из ее квартиры свои вещи и оставил ключ на столе. Я чувствовал себя униженным и желал преподать Лилле урок. Напрасно она считала меня слабым и пассивным. Никто не имел права обращаться со мной как с половой тряпкой.
Но мой гнев долго не продлился, и через пару дней уже с усилием удавалось сдерживаться. Лилла звонила и присылала сообщения, и я с трудом заставлял себя не обращать на них внимания. Я целыми днями катался на доске, чтобы развлечься и не думать о Лилле. Однажды вечером она явилась в ресторан, но я велел одной из официанток передать, что я слишком занят.
Я держался почти три недели, но однажды вечером, на пляже, понял, что веду себя как идиот. Я пытался манипулировать Лиллой, хотя сам ненавидел такие игры. Сказать по правде, я скучал по ней и плевать хотел, даже если рисковал показаться слабаком. Я хотел помириться, поговорить, все уладить. На следующей же волне я вернулся на берег и бежал без остановки до ее дома.
Я постучал в дверь. Тем временем на пол с меня натекла целая лужа.
— О, — сказала Лилла. Она явно удивилась, причем не в хорошем смысле. — В чем дело, Тим?
Она не предложила мне зайти, а вместо этого сама вышла в коридор, прикрыв за собой дверь.
— Я по тебе скучал, — сказал я.
— Значит, ты хорошо притворялся, — ответила она.
— Прости. — Я попытался взять Лиллу за руку, но она отстранилась. Я заговорил быстро, в надежде что-то исправить, стереть с ее лица отстраненное, безразличное выражение:
— Прости, что не отвечал на звонки. Я вел себя как полный придурок, признаю. Давай начнем сначала. Блин… я не могу так жить, Лилла. Я тебя люблю.
В первый и единственный раз я кому-то признался в любви. И едва ли не впервые увидел, что Лилла засомневалась. Она моргнула — возможно, я себе льщу, но мне и впрямь показалось, что она сдерживает слезы. Но тут же Лилла отступила еще на шаг и скрестила руки на груди.
— Я встречаюсь с другим.
— Что? — я чуть не рассмеялся.
— В отличие от тебя, Тим, он знает, чего хочет. И меня он вполне устраивает.
Она быстро оглянулась, и тут-то я догадался, что он, вероятно, в квартире. Через полуоткрытую дверь виднелся столик в коридоре. На нем стоял кожаный портфель, на котором висел полосатый галстук. На портфеле красовалась замысловатая алая монограмма, что-то вроде герба, и я подумал, что только полный придурок будет расхаживать с такой нелепой блямбой.
Я ушел, прежде чем успел выкинуть какую-нибудь глупость.

24

На пристани Лилла угощает меня кофе. Мы шагаем к Музею современного искусства и садимся на траву в тени дерева. Больше мы не разговариваем ни об Анне, ни о Фэрвью. Лилла рассказывает о каком-то новом скульпторе, который создает свои композиции при помощи старых плечиков для одежды и эластичных бинтов. Я ложусь и закрываю глаза, намереваясь лишь немного отдохнуть, но тут же задремываю.
— Эй! — Лилла склоняется надо мной. — Ты намекаешь, что тебе со мной скучно?
Я сажусь и провожу руками по волосам.
— Блин, прости. Я не выспался.
— Я серьезно, Тим, — говорит она. — Что ты намерен делать?
— По какому поводу? — уточняю я, готовясь к обороне. Кажется, Лилла снова заводит волынку насчет работы и «нормальной жизни».
— По поводу твоей соседки. Этой ненормальной.
— Не знаю. — Я лениво жму плечами и рассказываю ей про визит Фионы и Маркуса, про нашу переписку.
— Хотя, честно говоря, я чувствую себя немного странно, как будто вторгаюсь в личную жизнь Анны, — заканчиваю я. — Поэтому больше я писать не буду. Нехорошо получилось.
— Перестань, Тим, — возражает Лилла. — Ты поступил правильно. А вдруг что-нибудь случилось бы? Не можешь же ты отвечать за все на свете. Не глупи. Если Маркус и Фиона такие близкие друзья Анны, то, разумеется, они захотят убедиться, что с ней все в порядке. Как же иначе?
— Да, но я чувствую себя подлецом. Я начал разговор за ее спиной. Это непорядочно. Нужно было просто поговорить, объяснить, что мы хотим как лучше…
Лилла качает головой.
— Тебе не кажется, что не ты, а они должны объясняться с Анной? Если сочтут, что так будет лучше. Если они юристы, значит, не глупы, не правда ли? Вот и пусть сами разбираются. Господи, Тим, будь умнее, отстаивай свои интересы. Поверь, то, что ты сделал, — совершенно нормально. Уж я бы первая сказала, если бы ты поступил непорядочно. Ей-богу. Ты поступаешь разумно и ответственно.
— Может быть. Не знаю, — говорю я. — Кстати, Лилла, а как ты…
— Блин, — перебивает она, глядя на часы. — Я опаздываю!
Лилла наклоняется и целует меня в щеку.
— Знаешь что, Тим? Я горжусь, что ты такой рассудительный. Держи их и дальше в курсе дела.
Она вскакивает и дерзко улыбается.
— И про нож не забудь. Вдруг пригодится.
Я гляжу ей вслед, чувствую кожей поцелуй и, припоминая прикосновение губ к щеке, забываю главный вопрос, который хотел задать.

Я неторопливо возвращаюсь в гавань и жду обратный паром. Вернувшись в Мэнли, я иду на пляж, раздеваюсь до трусов и бегу к воде. Катаюсь на гребнях волн до полного изнеможения, затем выбираюсь на берег и сижу на теплом песке.
Анну я нахожу во дворе. Юбка у нее задрана до бедер, голые бледные ноги подставлены солнцу. Она выпрямляется, завидев меня, и одергивают юбку.
— Хочешь слойку? — спрашиваю я. — Я купил четыре разных, на всякий случай. Малина, заварной крем, клубника и абрикос.
— Я… — начинает она.
— Конечно, хочешь, — с улыбкой перебиваю я. — Как можно не любить слойки?
Девушка пытается слабо улыбнуться, а я иду на кухню и выкладываю слойки на тарелки. Сделав кофе, я все выношу во дворик.
Невзирая на усталость, которая давит как свинец, настроение превосходное. Хотя я твержу себе, что дело лишь в хорошей погоде, в глубине души мне ясно, что улыбка на моем лице связана с Лиллой и Патриком. Дела у них идут не так хорошо. Может быть, мы снова сойдемся. Вот шанс, которого я ждал.
Мы с Анной едим молча. Я не упоминаю про разгром на кухне и про то, кто наблюдал за мной ночью. Даже не хочется думать о чем-то неприятном, а уж тем более говорить. После того что Лилла сказала о Патрике, мое пребывание в Фэрвью, возможно, сделается временным, и нет нужды чрезмерно втягиваться. И потом, хоть я и гадаю, что происходит с Анной, я понимаю, что, наверное, однозначного ответа нет. Она тоскует. Она несчастна. Нездорова. Плюс что-нибудь еще. Но волноваться не о чем. Анна безобидна. Ее нужно жалеть, а не бояться.

25

Чем ближе она узнавала Маркуса, тем больше восхищалась его успехами. Несмотря на нищее, далеко не идеальное детство, он достиг изрядных высот благодаря собственной решимости, уму и отваге.
Однажды вечером в пятницу, через несколько месяцев после того вечера, когда Фиона сорвалась (с тех пор события уже вошли в нормальную колею), брат и сестра приехали, привезя с собой шампанское и полные корзинки деликатесов — креветки, устрицы, икру, оливки, сыр, хрустящий хлеб. Оба были в особенно хорошем настроении.
— Сегодня мы подписали контракт на новое помещение. «Харроу и Харроу» официально откроются через месяц, — объяснила Фиона, разливая шампанское. Анна никогда не видела подругу такой счастливой. Они вынесли еду во двор, и Маркус и Фиона объяснили, что начинают новое дело — партнерскую компанию. Они не рассказывали Анне о своих планах, потому что хотели сделать сюрприз.
На радостях они быстро прикончили вторую бутылку, принялись за третью и вскоре уже раскраснелись и начали перекрикивать друг друга и смеяться по пустякам. Языки у них заплетались.
Внезапно Маркус выпрямился и постучал ножом по бокалу.
— Я должен кое-что сказать, — с притворной серьезностью объявил он.
— О Господи. — Фиона засмеялась и радостно взглянула на Анну.
— Вы двое — самые близкие люди в моей жизни, — продолжал Маркус, поднимая бокал. — Я люблю вас обеих.
— И мы тебя любим, — ответила Фиона, так торжественно, что Анна чуть не захихикала. — Мы трое — одна семья. Навсегда.
Когда они допили третью бутылку, Фиона встала:
— Жаль нарушать компанию, но если я выпью еще чуть-чуть, мне станет плохо.
Анна отвела подругу наверх и уложила. Она расстроилась, что вечер закончился так рано; на радостях ей хотелось попраздновать еще немного. Когда девушка вернулась вниз, то с восторгом убедилась, что Маркус тоже не настроен закругляться. Он поставил на стол виски, два бокала, миску со льдом.
— Давай выпьем, — сказал он, указывая на бутылку, когда Анна вошла в комнату. — Я сейчас слишком счастлив, чтобы идти спать.
Маркус был непривычно оживлен и весел. От спиртного глаза у него заискрились, улыбка расползлась до ушей, разговор тек свободно. Он распустил галстук, расстегнул верхние пуговицы на рубашке, волосы на лбу стояли дыбом, как будто Маркус в рассеянности провел по ним рукой. Они с Анной сидели за столом, пили все больше и больше и болтали о разных пустяках. В какой-то момент слова утратили смысл, и, вместо того чтобы вникать в сказанное Маркусом, Анна стала рассматривать его. Она впервые заметила мощную линию челюсти, щетину, темно-карие глаза и задумалась, каково прикоснуться к такому лицу. Не успев даже задуматься, она протянула руку и прижала палец к губам Маркуса.
В следующую минуту они уже стояли обнявшись и целовались. Маркус издал гортанный звук, который подсказал Анне, что он уже давно об этом мечтал. Они пошли в гостиную и, хихикая, неуклюже повалились на кушетку. Маркус оказался на удивление сильным и напористым, а еще — гораздо менее закомплексованным, чем она ожидала. Он прекрасно знал, что делать, где и как прикасаться. Анна улыбнулась, закрыла глаза и обняла его крепче.

26

Следующие два дня я работаю в ночную смену, а днем сплю, купаюсь или катаюсь на доске. В доме не происходит ничего необычного, и я почти не вижу Анну. От Лиллы тоже нет вестей — ни звонков, ни сообщений — и я заставляю себя не звонить и не надоедать предложениями съехаться, хотя постоянно об этом думаю. Я прокручиваю в голове разные варианты. Вот мы вдвоем живем в Мэнли, вместе пьем пиво вечерами, когда я возвращаюсь с работы, и становимся ближе друг другу и откровенней, а в конце концов признаем, что вообще не нужно было расставаться. Эти воображаемые сценарии неизбежно заканчиваются постелью. Иногда я сам делаю первый шаг, а Лилла распахивает мне объятия и спрашивает, отчего я так долго медлил. Иногда представляю, как прихожу домой с работы и нахожу Лиллу соблазнительно растянувшейся на кушетке, в каком-нибудь непомерно сексуальном наряде — исключительно ради того, чтобы меня соблазнить.
Я выпиваю после работы в баре с Блейком и официантками, когда приходит сообщение от Лиллы.

«Ты еще на работе?»

«Только что закончил».

«Круто».

«?»

Она стучит в дверь, прижавшись лицом к стеклу. Блейк отпирает. Я представляю Лиллу остальным и приношу ей пива. Прочие сидят вокруг столика, на котором стоят пустые бокалы и грудой валяются пакеты с чипсами. Лилла усаживается на высокий табурет, закинув ногу на ногу, чтобы было видно, какие они стройные. Я стою рядом.
— А ты быстро добралась.
— Мы сидим неподалеку, в «Стейне», — объясняет она. — Зашли выпить.
— Мы?
Лилла пропускает вопрос мимо ушей, берет свой бокал и обводит ресторан взглядом.
— А здесь неплохо. Отличные новые лампы.
— Они не новые, — отвечаю я. — Они тут уже несколько лет.
— Правда? — Лилла улыбается. — Значит, давненько я не заходила.
Она отхлебывает пива, ставит бокал на стойку и хлопает себя по коленке.
— И вообще я пришла не для того, чтобы обсуждать твой ресторан. Я хотела поговорить про вечеринку.
— Какую вечеринку? Никто ничего не устраивает.
— Про вечеринку в честь твоего дня рождения, — громко, чтобы все слышали, говорит Лилла. — Ты обязан устроить праздник в Фэрвью.
Я качаю головой:
— Нет.
Отчего она говорит про какую-то вечеринку? На ее месте я бы задумался, не пора ли собирать вещи.
— Да перестань, — настаивает Лилла. — Ребята! Скажите Тиму, чтобы он устроил вечеринку. Он просто обязан. Обязан как человек, который живет в одном из самых шикарных домов Сиднея! Это его гражданский долг.
И тогда Блейк и остальные подхватывают:
— Тим, а правда?..
— Давай, старик. Потусим. Отличная идея.
— Да!
— Ладно, ладно, — отвечаю я. — Но сначала надо спросить у Анны. Она хозяйка.
Лилла улыбается, весьма довольная собой, соскальзывает с табурета, целует меня в щеку и хлопает по плечу.
— Увидимся, Тимми, — говорит она и идет к двери.
По пути домой я неизбежно прохожу мимо «Стейна». Хотя заходить вовсе не обязательно, я просто не могу удержаться. Останавливаюсь, прижимаюсь носом к стеклу и заглядываю внутрь. Парень, сидящий у окна, хмурится и показывает на меня друзьям. Те смеются и строят рожи. Я не обращаю ни на кого внимания и вглядываюсь в путаницу лиц, столиков, бокалов и мерцающего света.
Уже почти сдавшись, я вдруг замечаю Лиллу. Она стоит в центре толпы и оживленно разговаривает. Вокруг одни девушки, и на мгновение я расслабляюсь, решив, что она здесь с подругами. Но в следующее мгновение рядом появляется мужчина. Патрик. Он обвивает плечи Лиллы рукой, наклоняется к ее уху. Она поворачивается и целует его.
Я слишком поздно понимаю, что стою на свету, а значит, с той стороны меня хорошо видно. У Патрика глаза лезут на лоб, когда наши взгляды встречаются. Когда Лилла наконец отступает, он улыбается самодовольно и высокомерно. Понятно, кому адресована эта улыбка.
Я разворачиваюсь и шагаю домой. Сердце колотится в груди, щеки горят от унижения, пока я быстро иду по Корсо, а затем по Западной эспланаде. Достигнув тропинки, ведущей вдоль гавани, я сбавляю скорость и разжимаю кулаки.
На полпути я слышу за спиной шаги. Не оборачиваюсь, потому что не хочу показаться трусом. Как правило, если люди видят твой страх, начинаются проблемы. Поэтому я просто отступаю в сторону, чтобы тот, кто меня догоняет, мог пройти мимо. Но шаги затихают, и я полагаю, что человек сошел с тропинки, поднялся на шоссе или направился к одному из многочисленных домов.
Внезапно я слышу громкий стук ног — кто-то бежит следом. Этот звук прерывается так же быстро, как и начинается.
Я оборачиваюсь, но сзади никого нет.
— Эй! — окликаю я, и мой голос отзывается эхом.
Вдоль дорожки стоят фонари, но часть из них не работает, и местами тени достаточно густы для того, чтобы вечером внушать тревогу, если настроение к тому располагает. Обычно мне нравятся тишина и уединение, которые нарушаются лишь далеким шумом машин и тихим плеском воды, но сегодня безмолвие окутывает все вокруг как плотное одеяло. Тишина кажется тяжелой, удушающей, хочется ее стряхнуть, вернуться туда, где шум, свет, транспорт и общество других людей.
Я шагаю быстрее и схожу на траву, чтобы наверняка услышать, если кто-нибудь за мной пойдет. Но вскоре до меня доходит, что мой преследователь может сделать то же самое, и тогда я ничего не услышу. Сердце колотится, по коже бегут мурашки от страха, так и подмывает обернуться и посмотреть, не подкрадывается ли кто сзади.
Некоторое время я ничего не слышу и начинаю расслабляться, внушать себе, что нельзя быть таким параноиком. Как только я возвращаюсь на бетонную дорожку, звук возобновляется. Шаги за спиной, которые звучат почти в унисон с моими, но слегка не совпадая. Я останавливаюсь — и они замирают. Я иду дальше — и таинственный незнакомец тоже. Не будь я один, не будь вокруг так темно и тихо, я бы посмеялся. Но я один, и вокруг слишком темно и тихо, и от внезапной уверенности, что за мной кто-то гонится, волосы встают дыбом. От страха я сдавленно вскрикиваю и быстро поворачиваюсь.
— Кто здесь? — кричу я, стараясь не выдавать испуга и говорить таким тоном, как будто я в восторге от остроумной шутки. Но слова звучат робко и визгливо. Они, несомненно, полны страха.
Не дожидаясь ответа — или того, кто может появиться из кустов — я разворачиваюсь и удираю со всех ног.
Добравшись до дома, я даже не удосуживаюсь поздороваться с Анной. Поднимаюсь к себе и пытаюсь успокоиться. Хожу туда-сюда, глубоко дышу, сжимаю и разжимаю кулаки. Сажусь на пол, опускаю голову ниже коленей и жду, пока сердце не перестанет бешено колотиться, а паника не проходит.
Нечего бояться. Я дома и в безопасности. На тропинке со мной просто сыграли идиотскую шутку. Я устал, взвинчен, не способен рационально мыслить. Я просто преувеличиваю.
Я встаю, включаю лэптоп и захожу на «Фейсбук». Лилла обновила статус, написав «Валяюсь и мечтаю со своим парнем» и разместив кучу фотографий. Я просматриваю их одну за другой. Лилла и Патрик на пляже, Лилла и Патрик пьют пиво в каком-то пабе, Лилла и Патрик обнимаются на кушетке. Сколько бы она ни рассуждала о переезде, они еще слишком близки, раз Лилла позволяет ему лапать себя. От одной фотографии, в частности, у меня закипает кровь. Лилла смотрит в камеру, открыв рот и полузакрыв глаза, с блаженным видом. На ней то ли верх от бикини, то ли просто лифчик. За спиной стоит Патрик, уткнувшись мордой ей в шею. Он обнимает Лиллу. Хотя в кадр поместилось не все, я уверен, что руку он запустил под лифчик. Очень хочется схватить лэптоп и вышвырнуть в окно.
Я иду в душ, включаю горячую воду, поднимаю голову и тщательно моюсь. Побольше мыла, целая пригоршня шампуня. Оттираюсь, пока окончательно не изгоняю запах ресторана, а в ванной не повисает густой туман. По моим щекам скатывается несколько слезинок, и я чувствую себя слабым и жалким оттого, что расплакался. И глупым — потому что снова позволил себе увлечься Лиллой. Нужно жить дальше, преодолеть любовное помешательство. Когда я стою и наблюдаю, как вода сливается в отверстие, до меня доходит, что вечеринка, на которой настояла Лилла, способна оказать нешуточную помощь. Она может стать новой вехой в моей жизни. Внешне — просто тусовка в честь дня рождения, но по сути — способ начать с чистого листа.
Энергично вытершись и надев чистую одежду, я чувствую себя намного лучше.
Уже за полночь, но я чувствую прилив сил. Я иду вниз и беру из холодильника две бутылки пива. Анна — в гостиной, в пижаме. Она лежит на кушетке, прикрыв глаза, и свет экрана слабо озаряет лицо девушки. Она садится, увидев меня.
Вид у нее настороженный, словно она боится тяжелого разговора. Я улыбаюсь, стараясь придать себе как можно более беззаботный вид, протягиваю пиво, сажусь на кушетку напротив и многозначительно подаюсь вперед.
— Скажи, ты не против устроить вечеринку?
Анна моргает.
— Здесь?
— Ну конечно. Почему бы нет? Отличное место, — говорю я. — Конечно, это может быть слишком сложно или вообще нельзя, потому что у тебя агорафобия и все такое. Просто скажи, хорошо? Я совершенно не хочу тебя расстраивать. Ты, наверное, не горишь желанием видеть толпу народу?
— Нет… — Анна качает головой. — Не в том дело. У меня действительно некоторая социофобия, но беспокоюсь я в основном из-за… Короче, вечеринку я как-нибудь переживу.
— Не волнуйся, ничего официального. В выходные у меня день рождения. Я понимаю, что надо было предупредить пораньше, но тебе вообще ничего не придется делать, я все устрою. Ты будешь просто сидеть и наслаждаться.
— Вечеринка… — медленно произносит Анна, словно пробуя слово на вкус.
— Ну да. — Я ухмыляюсь. — Знаешь, как бывает, да? Придут гости, включим музыку, выпьем пива, потанцуем… надеюсь, повеселимся.
Она молчит и рассматривает собственные руки. Наконец Анна поднимает глаза, и ее лицо озаряется улыбкой.
— Да, я смутно припоминаю что-то такое.
— Ну так что скажешь?
Девушка кивает, отпивает пива и осторожно ставит бутылку на столик.
— Ладно. Почему бы не попробовать?

27

Когда Тим предложил устроить вечеринку, сначала она испугалась. Само это слово вызвало массу противоречивых эмоций. Воспоминания о вечеринках в Фэрвью были не из приятных. Долгие истеричные приготовления, раздражительные гости, ужасное чувство одиночества и неотвязные мысли о том, что она родилась не в той семье, не в том мире.
Потом Анна вспоминает вечеринки, где ей было хорошо. Она танцевала с друзьями на Новый год. Ходила на дни рождения. Летом на пляже запускала фейерверки. Все те праздники, на которых она по-настоящему отрывалась, проходили где-то в других местах. Не дома. Подальше от матери.
Но ведь теперь Фрэнсис нет и она ничего не испортит, так почему же нельзя устроить вечеринку в Фэрвью?
Как бы Анне того ни хотелось, нельзя прятаться вечно. Нужно напрячь силы и вернуться к нормальному существованию, оправиться наконец. Вечеринка в тихой гавани, на собственной территории — относительно безопасный способ поучаствовать в чем-то интересном, повидать людей, вспомнить, что такое настоящая жизнь. И потом, официально вечеринку устраивает Тим, а не она, так что никто не обратит внимания, если ей придется удалиться и тихонько лечь спать.
Анна размышляет об этом, когда поднимается к себе, чистит зубы и ложится. К тому моменту, когда она собирается выключить свет, беспокойство отступает. Девушка скорее радуется, чем тревожится. Впервые за долгое время она засыпает, чувствуя, что впереди маячит нечто приятное.

28

На следующее утро, когда я захожу на кухню, то вижу Анну, которая сидит за столом с записной книжкой и ручкой.
— Я составляю список, — объясняет она, застенчиво глядя на меня. — Все, что понадобится для твоей вечеринки.
Я наливаю кофе и сажусь рядом. Она придвигает блокнот, и я пробегаю глазами страницу.
— Не надо, Анна. Я вообще думал купить только сосисок и пива, — говорю я. — Необязательно устраивать пышное торжество.
Хотя я просто пытаюсь помочь и избавить девушку от лишних хлопот, она кажется расстроенной.
— Но если ты сама хочешь… — я указываю на список. — Если ты правда хочешь все это, тогда никаких проблем, я не возражаю. Я подумал — зачем взваливать на тебя ненужную работу?..
— А что? — Анна искоса смотрит на меня. — Разве я так уж занята?
Она забирает блокнот и откашливается.
— Можно я кое о чем попрошу, Тим? Об одной услуге.
— Конечно.
— Разреши мне самой организовать вечеринку.
— Ну, если ты так хочешь…
— И за мой счет.
— Ни за что.
— Почему?
Я качаю головой.
— Нет-нет. Я…
— Перестань, — перебивает Анна, и я вновь замечаю проблеск внутреннего огня, который обычно таится в глубине. — Все нормально. Я так хочу. Я не маленький ребенок, и у меня много денег. Гораздо больше, чем я могу потратить. Куда их девать, если я безвылазно сижу в четырех стенах?
— Но ведь так будет не всегда, — возражаю я. — Ты поправишься. И тогда деньги тебе понадобятся.
— И все-таки я гораздо богаче, чем нужно для одного человека. Маленькая вечеринка не нанесет никакого ущерба моим финансам. Пожалуйста, Тим. — Девушка взволнованно качает головой. — Пожалуйста, не пытайся меня оберегать, читать мораль и так далее. И не смущайся. Я и сама хочу устроить праздник. Будет весело. Веселее, чем когда-либо за все это время. Да, я сказала, что ты ничем не можешь мне помочь… но, кажется, я ошиблась. Если ты сейчас разрешишь…
Она запыхалась, щеки разрумянились.
Что тут скажешь? Я не горю желанием устраивать большую вечеринку. На мой взгляд, довольно и дружеского барбекю, которое ничуть не хуже дорогих деликатесов. Но разве я могу отказать? Анна очень решительно, даже отчаянно настроена.
— Ну ладно, — отвечаю я. — Согласен.
— Договорились. Спасибо. Будет очень весело.
Хотя Анна и твердит про веселье, вид у нее беспокойный. Она хмурится и держится напряженно. Лицо у девушки встревоженное и мрачное, словно она организует похороны, а не праздник.

29

Она просит Тима составить список гостей. Надо сделать нечто вроде электронной открытки и разослать приглашения друзьям.
Он долго-долго сидит, просматривая телефонную книгу в мобильнике, размышляет, грызет ручку, выписывает адреса. Качает головой и вычеркивает несколько имен, что-то бормоча в знак объяснения, прежде чем протянуть ей листок.
— Больше пятидесяти человек, — говорит Анна, посчитав гостей.
— А ты? — спрашивает он. — Кого ты сама хочешь пригласить?
— О, это же твой праздник, а не мой.
— И что? Какая разница? Пригласи и своих друзей. — Тим обводит жестом дом. — Вряд ли здесь будет слишком тесно.
Так легко солгать, привести множество убедительных доводов, забраковать идею на корню, но Анна чувствует, что щеки вспыхивают румянцем, прежде чем она успевает что-нибудь придумать или собраться с духом.
— Я не… — она осекается. — Я приглашу Маркуса и Фиону.
— И все? Только двоих? — негромко уточняет Тим, и Анна понимает, что он жалеет ее, пытается понять, отчего она такая несчастная и одинокая.

Первая паническая атака случилась спустя неделю после смерти Бенджамена. Маркус и Фиона были на работе, Анна сидела дома одна. Она одевалась и раздумывала, чем заняться. Она так скучала по Бенджамену, что ежеминутно боролась со слезами, и вдруг девушку охватило незнакомое ощущение — что-то сжало грудь, подступил невероятный ужас.
Сначала Анна не поняла, что случилось, почему вдруг она остро ощутила биение собственного сердца, почему перехватило горло, почему в легкие как будто влили цементный раствор. Ей показалось, что она умирает от сердечного приступа.
Она написала Маркусу, прося помощи.
Приехала Фиона, причем раньше, чем Анна рассчитывала, и та чуть не заплакала от радости, увидев подругу. Именно Фиона разговаривала с врачами, когда привезла Анну в больницу. Она объяснила, что случилось, изложила порядок событий. Анна молча слушала, пока Фиона рассказывала про смерть родителей, про Бенджамена.
Приступ паники, заключил врач. Психическое, а не физическое состояние. Он сказал Анне, что это нормальная, почти ожидаемая реакция организма на то, что с ней произошло. От тоски с людьми случаются странные вещи. Она вполне здорова. Проблема в голове.
К сожалению, Анна не успокоилась, узнав про «всего лишь панику». Приступы продолжались регулярно, застигая девушку в самых неожиданных и невероятных местах — когда она ходила за покупками или искала нужные книги в библиотеке. Ее окутывала удушающая пелена страха, заставляя бегом бежать в туалет. Когда удушье проходило, Анна ловила такси и сворачивалась клубочком на заднем сиденье, как больная. Добравшись до дома, она немедленно ложилась в постель, пряталась под одеялом и плакала, пока не засыпала.
Панике сопутствовал стыд. Кем нужно быть, чтобы бояться супермаркета? Кем нужно быть, чтобы избегать разговоров с людьми, избегать даже взглядов из опасения, что окружающие узнают правду? Кем нужно быть, чтобы мчаться домой и прятаться под одеялом, чтобы перевести дух?
Паника и стыд усугубляли друг друга и переплетались. Наконец дошло до того, что Анна спряталась в четырех стенах, совершенно отстранившись от мира.
С тех пор как умерли родители, она под разными предлогами избегала встреч с друзьями, предпочитая проводить время с Маркусом и Фионой. Паника лишь ухудшила положение. Анна так часто лгала, придумывала столько отговорок и отказывалась от стольких приглашений, что друзья даже перестали звонить. Воздерживаться от общения оказалось на удивление легко. Многие для виду пытались не терять связи, но, несомненно, обрадовались тому, что их оттолкнули. Они были просто счастливы, освободившись от обременительной необходимости дружить с Анной — теперь, когда она так изменилась.

30

До полудня мы сидим и строим планы касательно вечеринки. Нам легко друг с другом; не считая неловкого момента, когда я спросил, кого она хочет пригласить, мы проводим время самым приятным образом.
Я приношу на кухню лэптоп, и, пока я доедаю завтрак, Анна рассылает приглашения. Закончив, она ищет в Интернете фирмы, занимающиеся поставкой еды, спиртного и прочего, что нужно для вечеринки.
— Какого цвета шарики?
Я жму плечами и улыбаюсь.
— Серебристые, — решает Анна. — Серебристый цвет будет отлично смотреться на фоне белого потолка. — Что предпочитаешь пить? Какое твое любимое пиво?
— Мне все равно, Анна. Честное слово. Какое угодно.
— Надо заказать получше. Немецкое какое-нибудь. Если не ошибаюсь, немцы варят отличное пиво. А еще будет французское шампанское. И хорошая еда.
Несмотря на первоначальные сомнения, меня увлекает идея затейливой, хорошо организованной вечеринки. Дорогое пиво, вкусная еда. И пусть обо всем позаботится кто-нибудь другой. Почему бы и нет? Идет время, раз за разом звонит мобильник — друзья отвечают на приглашения. Большинство соглашаются, двое-трое извиняются и говорят, что не смогут прийти. Получив очередное сообщение, Анна записывает на листочке цифру: 23, 24, 25… 47, 48, 49.
Дойдя до пятидесяти, она улыбается.
— А ты популярен. Почти все твои друзья приняли приглашение. Ага, — добавляет она, получив письмо от Маркуса. — Мои тоже придут.
Анна смеется. Я с удивлением наблюдаю за ней, но ее смех так заразителен, что вскоре хохочем мы оба. Смеемся долго, пока на глазах не выступают слезы. Мы сгибаемся, хватаясь за животы, пытаемся остановиться, перевести дух и успокоиться, но каждый раз, глядя друг на друга, начинаем сначала.
— Хватит, — наконец говорит Анна, все еще подхихикивая. — У меня голова разболелась.
— У меня тоже, — говорю я, делая глубокий вдох. — Хватит. Дыши ровней.
— Вот именно. Что толку? — отвечает Анна, с шутливой серьезностью качая головой. — Зачем радоваться? Ну-ка быстро, давай опять грустить.
Так странно это слышать, что мы переглядываемся и вновь разражаемся смехом.
И я едва замечаю, что от Лиллы тоже приходит письмо. Она принимает приглашение.

31

Самое интересное начинается, когда Тим уходит на работу.
Новое платье.
Анна ищет в Интернете целый час, прежде чем находит и заказывает подходящее. На сайте гарантируют доставку в течение трех дней — то есть с большим запасом.
Покончив с платьем, Анна от нечего делать просматривает закладки на лэптопе. В основном ссылки на вебсайты, посвященные серфингу. Там много фотографий крошечных человечков на фоне пугающе больших волн. Есть ссылки на кулинарные сайты и даже на сайт, посвященный цунами. Почти машинально Анна открывает последнюю ссылку и оказывается на «Фейсбуке». Прежде чем она успевает хотя бы разглядеть что-нибудь, внизу экрана всплывает сообщение.

«Привет, Тимми».

Сообщение от какой-то девушки по имени Лилла. Анна, разумеется, не отвечает. Иначе Тим решит, что она за ним шпионит. В общем, именно это она и делает. Но не в силах побороть любопытство, Анна открывает страничку Лиллы и рассматривает фотографии. Лилла красивая и смуглая. На страничке много фотографий, где она вместе с каким-то светловолосым, отлично сложенным парнем. Анна удивляется облегчению, которое испытывает, получив зримое подтверждение тому, что у Лиллы есть парень. Фотографий сотни. Лилла отжигает на вечеринках, щеголяет в коротеньких платьях, выставляя напоказ загорелое сильное тело, танцует, катается на велосипеде, путешествует автостопом, купается, пьет пиво в пабе или потягивает дорогие коктейли. Вот она в маскарадных костюмах, в облегающих джинсах, в мятой пижаме. Лилла везде и всюду кажется сексуальной и уверенной. Смелая, дерзкая, счастливая, она наслаждается каждой минутой.
Анна чувствует сильнейшую иррациональную зависть. Она завидует жизни Лиллы, ее очевидному счастью, тому, что в «Фейсбуке» у нее 789 друзей — а главное, столь явной дружбе с Тимом.
На одну фотографию Анна смотрит особенно долго. Лилла стоит на тропинке перед каким-то домом. Сжатый кулак воздет в воздух, на лице играет широкая победоносная улыбка. Отчего-то этот снимок пробуждает любопытство Анны, в нем есть что-то знакомое, что-то, пробуждающее воспоминания.

«Ты еще здесь и подглядываешь, Тим?»

— гласит очередное сообщение, и Анна закрывает страничку, опускает крышку лэптопа и убегает, стыдясь самой себя.
Странное, неприятное ощущение собственной неполноценности не покидает девушку часами. Смешно и глупо. Она даже не знакома с Лиллой.
Вечером Анна заходит в кладовку в поисках фонариков, которыми мать обычно украшала дом к вечеринке. Еще рано, до праздника несколько дней, но Анна хочет достать фонарики и продемонстрировать Тиму, как шикарно будет смотреться бальная зала.
Она относит туда фонарики, протирает их и до самого вечера развешивает по стенам. Нужно принести лестницу с заднего двора. Хотя Анне боязно заходить в темный, увешанный паутиной сарай, она все-таки подавляет страх и возвращается со стремянкой. Она работает целый день. Лазать туда-сюда, постоянно держа руки над головой, жарко и неудобно. Фонариков достаточно, чтобы трижды обвить стены. Закончив, Анна закрывает дверь и щелкает выключателем, чтобы оценить эффект. Люстры она включает тоже; сочетание люстр и фонариков создает необходимую атмосферу. Как во сне. Нежно и очень красиво.
Девятый час, она проголодалась. Анна идет на кухню, чтобы приготовить ужин. Давно уже у нее не было такого аппетита. Обычно она считает еду необходимостью, а не удовольствием. Это топливо, которым нужно заправляться, чтобы выжить. Но сегодня девушка зверски проголодалась.
Она поджаривает три тоста и щедро намазывает их маслом, режет манго, кладет в миску и добавляет сливки. Потом Анна достает пиво, которое Тим держит в холодильнике, и возвращается в бальную залу. Она ест, сидя на полу, в свете фонариков и люстр. Впервые за много месяцев Анна чувствует удовлетворение, если не абсолютное счастье. По крайней мере временно она празднует победу. Руки приятно побаливают, каждый кусочек еды и каждый глоток пива кажутся особенно вкусными и заслуженными.
Обычно по вечерам она поднимается на чердак, но сегодня Анне не хочется думать о прошлом. Она включает телевизор в гостиной и выпивает еще одну бутылку пива, пока смотрит какой-то фильм, а за ним другой и третий. Когда в замке поворачивается ключ, она уже слегка пьяна и весела.
Анна бежит к двери и распахивает ее.
— Блин, — говорит Тим, пятясь. Он как будто испуган. Но, совладав с собой, он улыбается и заходит.
— Анна, вот это было неожиданно.
— Прости, прости. — Девушка берет Тима за руку и ведет в бальную залу. — Я не хотела тебя пугать, я просто приготовила небольшой сюрприз.
Она закрывает дверь залы, так что помещение внезапно погружается в темноту, и включает свет.
— Ого, — говорит Тим, поворачиваясь и оглядываясь, с круглыми глазами и восторженной улыбкой. Затраченные усилия того стоили. — Круто, Анна. Правда круто.
— Я заказала шарики и надписи, — продолжает она. — Их привезут в субботу. Когда я закончу, будет еще лучше.
А потом Тим делает нечто неожиданное и чудесное. Он кладет руки ей на плечи, наклоняется и целует Анну в губы.
— Это прекрасно, — говорит он. — Спасибо тебе.
Она рада, что свет неяркий. Слава Богу, Тим не видит ее лица, которое постепенно заливается краской.
— Кстати, — Анна отворачивается, — хочешь пива? Я выпила пару бутылок, надеюсь, ты не обидишься… но еще осталось. Может быть, разопьем его прямо здесь?
— Согласен, — отвечает он со смехом, и девушка выбегает из комнаты — скорей, срочно — как будто Тим вот-вот исчезнет, как будто тонкая ниточка счастья, подаренного ей, может порваться, если она не поторопится.

ЧАСТЬ II

32

Перед вечеринкой она одевается не торопясь.
Анна уже давно не думала о платьях. После смерти Бенджамена она утратила к обновкам всякий интерес. Собственная внешность, одежда, макияж — вещи, которые некогда так ее занимали и которые она считала очень важными, — внезапно потеряли значение.
Но Тим и те чувства, которые она испытывает, находясь рядом с ним, заставляют Анну позаботиться о своем внешнем виде. Как хорошо в кои-то веки думать о разных пустяках и посвящать время проблемам, которые легко решить.
Приятно и жизнеутверждающе общаться с человеком, который не знал ее раньше, с человеком, который не помнит прежнюю Анну Лондон. Тим не смотрит на нее разинув рот; и не удивляется, что случилось с той беззаботной девушкой, с которой он дружил когда-то. В конце концов, конечно, придется рассказать ему все. Она не сможет хранить секрет вечно. Но даже и тогда для Тима эта печальная история будет фрагментом прошлого; он никогда не взглянет на Анну с жалостью или отвратительным любопытством, как некоторые старые друзья.
Анна не торопясь принимает душ, бреет ноги, моет голову. Потом наносит на кожу лосьон и брызгается духами — то и другое некогда делалось автоматически, а теперь кажется настоящей роскошью, так долго она обходилась без этого. Анна надевает новое белье — красное, тонкое. Трусики крошечные, лифчик приподнимает груди, отчетливее обозначая ложбинку между ними.
Она натягивает платье через голову и разглаживает на бедрах. Оно черное, облегающее, со старомодным узором из огромных бордовых роз и треугольным вырезом. Туфли тоже красные, на танкетке, с тонкими ремешками, которые замысловато обвивают лодыжки.
Платье потрясающе смотрится и отлично сидит.
Анна сушит волосы и оставляет их распущенными. Они густой волной падают на плечи, обрамляя лицо. Девушка открывает туалетный шкафчик и роется в косметичке в поисках помады. Найдя нужный оттенок красного, Анна выпячивает губы и подходит ближе к зеркалу, чтобы как можно аккуратнее накраситься.
Она совершенно преобразилась.
Девушка делает глубокий вдох и улыбается своему отражению. Она привыкла постоянно волноваться, но на сей раз это тревога совсем иного рода. Она уже давным-давно — целую вечность, тысячу лет — не испытывала столь приятного покалывающего ощущения в животе.

33

Я наряжаюсь к вечеринке — по крайней мере у меня это называется «нарядиться». Я надеваю просторные брюки вместо шортов и относительно новую и чистую футболку, мою голову и пытаюсь соорудить нечто вроде стильной прически, но вид получается раздурацкий, так что в итоге я привожу волосы в привычный беспорядок. Подумываю, не попросить ли помощи у Анны — например, хорошо бы мне немного подстричься — но что-то подсказывает, что она в этом смысле еще беспомощней меня. Ничто не указывает, что у Анны есть способности стилиста — или что ей хотя бы не все равно. Она сама в основном ходит в футболках, бесформенных рубашках и джинсах. В жизни не видел девушки, которая уделяла бы меньше внимания собственной внешности.
Поэтому я так удивляюсь, когда Анна появляется в платье. В платье, которое уж точно не назовешь бесформенным.
Я слышу шаги и поднимаю голову. Наверное, я разеваю рот или делаю другой не менее откровенный жест удивления, поскольку она резко останавливается.
— Я нормально выгляжу? — Анна оправляет платье и смущенно улыбается.
— Да, — отвечаю я. — Ты… ты отлично выглядишь.
И поднимаю очередной пакет со льдом, притворяясь, что он гораздо тяжелее, чем кажется, и надеясь, что жар, прихлынувший к моим щекам, покажется Анне результатом физических усилий, а не смущения, которое внезапно меня охватило.
Я почти не смотрю на нее, но догадываюсь, что Анне польстил мой ответ. Она подходит к холодильнику, цокая каблуками, вытаскивает бутылку и предлагает:
— Откроем? По-моему, мы заслужили.
— Согласен. — Я выпрямляюсь, и наконец наши взгляды встречаются.
— Ты очень хорошо выглядишь, — говорит она.
— Далеко не так хорошо, как ты.
«Хорошо» — еще мягко сказано, но, думаю, она сама прекрасно понимает, как выигрышно смотрится в этом платье, особенно когда волосы распущены и сексуально обрамляют лицо. Анна улыбается, открывает бутылку и наливает шампанское в два пластмассовых стаканчика.
— Твое здоровье, — говорит она. — С днем рождения.
Свет зажжен, воздушные шары под потолком особенно красивы, бальная зала напоминает картинку из журнала. Столы, накрытые белыми скатертями, стоят вдоль стен, бокалы составлены аккуратными рядами. На каждом столе — огромные белые ведра со льдом и напитки. Мы готовы.

Примерно через двадцать минут начинают съезжаться гости. Первой появляется компания, с которой я путешествовал по Индонезии. Мы почти год не виделись, но немедленно принимаемся поддразнивать друг друга и шутить, совсем как в старые добрые времена. Как только я открываю дверь, они тут же начинают расспрашивать про дом и допытываться, когда я успел выиграть миллион. Я знакомлю друзей с Анной и замечаю, как они переглядываются. Не знаю, о чем они подумали, но я наслаждаюсь их очевидным замешательством и ничего не объясняю. Пускай ломают голову.
Следующими приезжают Маркус и Фиона. Анна проводит обоих в бальную залу. Они здороваются и на свой странный официальный лад поздравляют меня с днем рождения.
К восьми Фэрвью полон народу — в доме людно, шумно и весело, как не бывало никогда со дня моего приезда. Бальная зала гудит от разговоров и смеха, и я полон энергии и радостного волнения от того, что здесь, в одном месте, собралось столько хороших друзей. Я вижу, с какими лицами они оглядывают залу, широко раскрыв глаза, и наслаждаюсь их реакцией.
Лилла приезжает поздно, и с ней — сердитый Патрик. Она, в высоких сапогах и мини-юбке, широкими шагами заходит в залу, как хозяйка. Патрик прислоняется к стенке, с неприязненным видом скрестив руки на выпяченной груди, а Лилла подходит к холодильнику и берет себе пива. Она улыбается, завидев меня, машет рукой, подходит и становится рядом.
— Шикарное местечко, мистер Эллисон, — говорит она.
— Да. Но я тут ни при чем. Это все Анна.
Лилла поднимает брови.
— Загадочная Анна… — Она прикрывает рот ладонью и придвигается ближе. — Ты уверен, что нам ничего не грозит?
Я жалею, что рассказал ей об Анне. Лилла слишком резка и насмешлива. А я не хочу смеяться над Анной. Теперь, когда мы познакомились поближе, она мне нравится, и я готов ее защищать. Вспомнив, сколько добра я видел от Анны, я чувствую себя полным придурком из-за того, что вообще начал сплетничать.
— Вижу, ты привела Патрика, — замечаю я, чтобы сменить тему. — Не помню, чтобы я его приглашал.
— Правильно, — подтверждает Лилла. — Зато пригласила я. Он обиделся бы, если бы я пошла одна. Сам знаешь. Он от тебя не в восторге.
— Но мы с тобой просто друзья, — говорю я, как будто меня и вправду устраивает «просто дружба» с Лиллой. — По-моему, Патрик ведет себя слегка неразумно.
— Может быть. — Она лукаво улыбается. — Может быть, мне вообще нравятся неразумные мужчины.
Мы оба поворачиваемся и видим, как он сердито пялится на нас. Если бы взгляды причиняли физический вред, я бы уже лежал на полу, истекая кровью.
— Лучше я пойду, пока он не разволновался, — говорит Лилла.

Гости продолжают прибывать. Я здороваюсь с друзьями, пью пиво, болтаю и некоторое время наслаждаюсь жизнью, переходя от человека к человеку, от группы к группе, выслушивая новости и вспоминая старые времена. Я не вижу, как приезжают Рич и Би, но слышу характерный громкий хохот и нахожу их на кухне. Они крепко держатся за руки, окруженные старыми школьными друзьями.
— С днем рождения! — вопит Рич, когда я захожу. Он выпускает руку Би и обнимает меня изо всех сил, до боли. Разжав объятия, протягивает полиэтиленовый магазинный пакет.
— Что это такое?
— Подарок, естественно, а ты что думал?
Я смеюсь.
— Обертка просто супер, старик.
— Да, да, разные финтифлюшки не мой конек.
В пакете лежит кусок мыла, с одной стороны розового, с другой коричневого. На розовой стороне написано «лицо», на коричневой — «жопа».
— Очень мило. — Я бросаю мыло обратно в пакет и награждаю Рича тычком в плечо.
— Главное, не перепутай, — отзывается тот с ухмылкой. — Иначе буду звать тебя дерьмоедом.

Лишь когда я возвращаюсь в бальную залу, чтобы взять еще пива, я замечаю, что Анна по-прежнему стоит у стенки, разговаривая с Маркусом и Фионой. Я подхожу, полный решимости вовлечь девушку в общее веселье. Пусть поболтает с кем-нибудь, развлечется…
— Хочешь с кем-нибудь познакомиться? — предлагаю я, кладя руку ей на плечо.
Я уже достаточно пьян, а потому обнимаю Анну за талию, даже не задумавшись. Она смеется — немного нервно — но не отстраняется. Я ощущаю запах чистого тела, чувствую рядом с собой ее тепло.
Я знакомлю Анну кое с кем из своих друзей и замечаю удивление и даже зависть в их глазах. Анна очень красива, а дом такой шикарный. Меня переполняет гордость, как будто Фэрвью принадлежит мне и Анна тоже. Я важно расхаживаю по залу, рисуюсь и воображаю, что моя жизнь безоблачна.

— Однако, — говорит Лилла и, приподняв брови, внимательно смотрит на нас оценивающим взглядом, особенно на Анну. — Какой великолепный дом. Я в жизни не встречала такой молодой хозяйки. И в таком большом и шикарном особняке тоже не бывала.
Анна что-то неразборчиво бормочет.
— Но, наверное, я просто вращаюсь в другом обществе. — Лилла улыбается. — А у вас, наверное, много богатых знакомых.
Я предостерегающе смотрю на Лиллу, но она не обращает на меня внимания.
— Я имею в виду, что для вас-то, наверное, в этом нет ничего необычного, — продолжает она. — Вы выросли в богатой семье. Как бы сказать… люди из одного круга обычно держатся вместе.
Лилла снова обводит нас глазами и ухмыляется.
— Ну, обычно так бывает.
Я чувствую, что Анна внезапно напрягается. Нужно было держаться подальше от Лиллы. Мне хочется ее ударить. Почему бы хоть раз не побыть дружелюбной и искренней? Зачем вечно надо лезть на ссору?
Лилла окидывает взглядом бальную залу, с преувеличенным восторгом запрокидывая голову, как будто обозреть эту комнату не хватает глаз.
— Знаете, я даже не представляю, каково жить в таком доме вдвоем, — заявляет она. — Столько пустых комнат. Можно сказать, место пропадает даром. Когда Тим на работе, вы остаетесь одна в таком огромном здании. Наверное, ночью здесь особенно жутко. Вам не страшно?
— Нет, — Анна качает головой. — Нет, не страшно. Я привыкла. Ведь я всю жизнь здесь прожила.
— Как приятно родиться в такой роскоши.
— Да, наверное, — отвечает Анна.
— «Да, наверное», — повторяет Лилла, как будто пробуя слова на вкус. Словно Анна говорит на каком-то непонятном языке. Потом Лилла улыбается — холодной улыбкой, от которой ничуть не теплеют глаза — и, внезапно развернувшись, завязывает беседу с другим. Это очень грубо, и я готов силой развернуть ее обратно и заставить попрощаться с нами вежливо, как поступил бы родитель с невоспитанным ребенком. Но Анна прижимается ко мне и улыбается, глядя снизу вверх. Она дает понять, что все в порядке, поэтому я решаю на сей раз не обращать внимания.

34

Под взглядом Лиллы Анне кажется, что ее одновременно оценивают, вызывают на поединок и презрительно отталкивают. Она понимает, что Лилла скорее всего будет уважать противницу только в том случае, если та перестанет вести себя как серая мышка и выкажет немного смелости. Достаточно вспыхнуть лишь раз — проявить гнев или презрение, огрызнуться, сказать Лилле дерзость, и она отвяжется. Может быть, они даже подружатся. Но смелости Анне не хватает. Она не в состоянии подобрать подходящие слова и вызвать у себя гнев даже ради самозащиты.
Впрочем, враждебность Лиллы не особенно раздражает девушку. Анна наслаждается жизнью, вместо того чтобы прятаться в комнате и плакать, и это вселяет в нее чувство глубокого удовлетворения. Она знакомится с новыми людьми, здоровается, смотрит им в лицо и самым естественным образом улыбается. Тим обнимает ее за талию, и она не шарахается и не падает в слезах на пол. Анна, несомненно, развлекается и от удивления и радостной атмосферы в бальной зале набирается уверенности, чувствуя себя почти неуязвимой даже для насмешек Лиллы. С какой стати беспокоиться о том, что подумает о ней какая-то незнакомка? Ведь сейчас, впервые за долгое время, Анна вновь стала нормальной двадцатилетней девушкой.
Девушкой, которая умеет смеяться и веселиться. Девушкой, у которой есть будущее.

35

Мы с Анной расходимся, когда компания школьных друзей втягивает меня в спор о том, где на северных пляжах лучшие места для серфинга. В обычное время я нашел бы эту тему крайне увлекательной, но сейчас то и дело ищу глазами Анну и гадаю, чем она занята, с кем разговаривает. Я убеждаю себя, что всего лишь проверяю, хорошо ли ей так же, как и мне, но когда я замечаю, как к Анне подходит какой-то нетрезвый тип — на вид незнакомый, возможно, его привел кто-то из моих друзей — и становится слишком близко, почти навалившись на нее, я ощущаю странное раздражение.
Прежде чем я успеваю решить, не пойти ли на выручку, в дверь звонят. Анна первой отходит от пьянчужки и шагает по коридору. Оказывается, привезли еду. Я предлагаю помощь, но Анна утверждает, что ничего не нужно, и исчезает на кухне. Вскоре оттуда начинают, поднос за подносом, выносить изысканные яства — суши, клецки, потрясающие сандвичи. Потрясает как качество, так и количество еды. Наверняка Анна потратила огромную сумму. Потрясенные друзья толкают меня под бока; несомненно, они ожидали максимум хот-доги и пирожки.
Когда я направляюсь к Анне с благодарностью, на моем пути возникает Лилла.
— Еда просто супер, — говорит она. Официант во фраке предлагает нам поднос с клецками, мы берем по штуке и немедленно съедаем.
— Как вкусно, — произносит Лилла.
— Да.
— И шампанское отличное. — Она поднимает бокал. — Совсем не похоже на твои обычные вечеринки с пивом и чипсами, Тим.
— О да.
Я внезапно смущаюсь, хотя никакого повода нет. Лилла внимательно наблюдает за мной, и я вдруг ощущаю досаду.
— Нашел себе состоятельную девочку, да? — Она ухмыляется.
— Отвали, — говорю я и хочу отойти, но она властно удерживает меня за плечо.
— Не злись, я просто дразнюсь. Хотя, признаю, мне очень любопытно. Совсем недавно ты сказал, что Анна какая-то странная, наговорил всякой жути, а сегодня вы стоите в обнимочку и, кажется, радуетесь жизни. Мы ведь с тобой друзья, правда? А друзья не должны секретничать.
Друзья. Снова это слово. Мое раздражение только возрастает.
— На самом деле не я, а ты сказала, что она странная. Я только сказал, что у нее есть некоторые проблемы.
— Да-а, но ты же видел, как она за тобой наблюдала! А разгром на кухне? Ничего странного, хочешь сказать? А по-моему, так просто жуть.
— Не исключаю, что мне померещилось, и никто за мной не наблюдал. Неудивительно. Было поздно, и я устал на работе и вдобавок хватил пару бутылок пива. А что касается кухни… да, это странно. Даже жутко. Как угодно. Но все-таки давай проявим сочувствие. Анну вполне можно понять. Учитывая обстоятельства.
— Какие?
Я жму плечами.
— Жизнь. Иногда она сводит с ума. И вообще не груби. Этот дурацкий разговор про деньги был вообще ни к месту.
— Ну извини. — Лилла усмехается и, видимо, ничуть не сожалеет. — Я не утерпела и слегка копнула. Господи, Тим, только представь, каково владеть таким домом в двадцать лет. Он, наверное, стоит миллионы…
Она недоговаривает, потому что появляется Патрик и хозяйским жестом обнимает ее.
— А, Патрик, — широко улыбаясь, говорю я. — Тебе весело?
— Просто супер, — отвечает он с такой же неискренней улыбкой.

Когда подносы пустеют, мы включаем музыку. Лилла, разумеется, одной из первых выходит на середину и начинает танцевать. Она хватает того, кто стоит ближе, и принимается прыгать. Лилла танцует так же энергично, как делает все остальное, и старается занять максимум места.
Анна улыбается мне, стоя у противоположной стены. Я залпом допиваю пиво, беру другую бутылку и шагаю к ней.
— По-моему, вечеринку можно официально объявить успешной, — говорю я.
Мы стоим рядом, в уютном молчании, и смотрим на танцующих. Я очень доволен и слегка навеселе от спиртного и от общей атмосферы веселья, но тут Патрик прокладывает себе дорогу на середину залы. Он стремится к Лилле, как умирающий с голоду — к еде. Притянув Лиллу к себе и прижимаясь пахом, Патрик уродливо подражает «Грязным танцам» и одновременно ищет глазами меня. Когда мы встречаемся взглядами, он самодовольно скалится. Вот идиот. Он даже не понимает, как глупо выглядит. Будь Лилла со мной, я бы на него даже не поглядел. Будь Лилла со мной, плевал бы я на Патрика.
Я хватаю Анну за руку и втягиваю в горячую тесноту зала. Ни о чем не спрашиваю, ни о чем не думаю. Я хочу что-то доказать — Лилле, Патрику или самому себе, Бог весть. Наверное, нечестно использовать Анну для столь сомнительной цели, но она не сопротивляется и не жалуется. В любом случае, танцуя с Анной, чья рука покорно лежит в моей, я забываю про Лиллу и Патрика, не прикладывая к тому никаких усилий.
Анна танцует, закрыв глаза и слабо улыбаясь. Она, в отличие от Лиллы, не дерзка и не хвастлива, занимает минимум места и не требует общего внимания, зато двигается очень ритмично. Как будто тревога, которая обычно окружает Анну темным облаком, вдруг рассеялась под действием музыки и танца, и она превратилась в лучезарного, солнечного человека. Дерганая и неуклюжая девушка, к которой я привык, исчезла без следа. Анна полностью изменилась и вдобавок стала красивой.
Я изучаю ее лицо, прекрасно сознавая, что наши пальцы сплетены, а тела соприкасаются. Чувствую запах волос и духов. Свет отражается от лица Анны, и кожа сияет. Анна такая бледная и невинная на вид. Она открывает глаза и понимает, что я за ней наблюдаю, но не отводит застенчиво взгляд и не смущается. Она пристально смотрит на меня, берет за другую руку и улыбается, так что я вспоминаю фотографию, которую видел в кладовке. Сексуальная, уверенная, смелая. Улыбка Анны на мгновение напоминает о Лилле — видимо, я еще не избавился от любовного помешательства — и я гадаю, отчего до сих пор не обращал на нее внимания.
Мы танцуем долго, песню за песней. Иногда окружающие притискивают нас друг к другу, и я чувствую, как она мягко прижимается ко мне. Так легко и естественно класть руку ей на бедро, на плечо, держать за руку. А когда Анна поднимает голову, чтобы что-нибудь сказать, теплое дыхание щекочет ухо. Я не наблюдаю за Лиллой и Патриком. Я не знаю, где они и чем заняты. Какая, по сути, разница?
— Я хочу пить, — наконец говорит Анна, и мы отходим в сторонку и берем пиво.
— Давай выйдем во двор, — предлагаю я. — Там, наверное, прохладнее.
И тише. Там у нас будет возможность поговорить. Ничего особенного я не хочу сказать, но я никогда не видел Анну такой открытой и раскрепощенной. По-моему, это шанс. Сам не знаю, на что. Например, стать ближе. Подружиться.
Но гости уже начали растекаться по дому парочками, подальше от шума и жары в бальной зале. В коридоре курит кучка девушек — они беспечно стряхивают пепел на пол, и повсюду воняет сигаретами.
Я уже собираюсь выгнать их во двор, но Анна тянет меня за руку.
— Ничего страшного, — шепчет она. — Пускай.
На кухне толпа. Какая-то компания спьяну развлекается — один парень ничком лежит на столе, а девушка стоит над ним и льет шампанское в разинутый рот. Мы стоим и смотрим, пока он не захлебывается и не начинает отплевываться, брызгая шампанским во все стороны.
Я искоса смотрю на Анну.
— Перестань уже волноваться, — требует она. — Праздник есть праздник. Завтра уберем.
Когда я замечаю во дворе Маркуса и Фиону, мне хочется развернуться и уйти обратно в дом, но они замечают нас прежде, чем мы успеваем ретироваться.
— Отличная вечеринка, — произносит Маркус, когда мы подходим. — Мы с Фионой как раз говорили, как приятно вновь видеть Фэрвью полным народу.
Мы некоторое время стоим рядом, пьем и болтаем о погоде и о еде. Фиона помалкивает, но я вижу, как она смотрит на Анну и на меня. Интересно, о чем она думает и многое ли подмечает. Маркус и Фиона симпатичные ребята, но в доме полно людей, с которыми я провел бы время гораздо охотнее, и я уже собираюсь вернуться, когда с небольшой компанией подходит Лилла.
— Тимми! — Она шагает ко мне и обнимает за талию. — Вот ты где.
В черных сапогах и короткой юбке, она выглядит потрясающе, и Маркус не сводит с красотки глаз.
— Я хочу познакомиться с твоими друзьями. — Лилла тоже смотрит на Маркуса, и в ее глазах вдруг вспыхивает любопытство.
Когда я представляю ей Маркуса, она жмет ему руку и не сразу выпускает.
— Маркус? — переспрашивает Лилла. — Какое красивое имя. Одно из моих любимых.
— Спасибо, — отвечает он.
— В нем есть достоинство. — Лилла наконец разжимает пальцы. — Оно вам очень идет.
— А где Патрик? — спрашиваю я.
— Уже уехал. — Лилла небрежно помахивает рукой и снова поворачивается к Маркусу.
Я невольно закатываю глаза при виде столь откровенного флирта, но по крайней мере завязывается беседа. Лилла обходится без банальных любезностей, и вскоре вокруг собирается целая толпа. Разговор заходит о гораздо более увлекательных вещах, чем погода. Секс, серфинг, политика, деньги. Лилла дерзка, шумлива, остроумна, и я замечаю, что Маркус продолжает на нее смотреть. Я уже хочу предупредить его, сказать, что она занята, но потом решаю не лезть не в свое дело. Он сам в состоянии о себе позаботиться.
Анна садится рядом с Фионой, и они тихонько разговаривают, склонившись друг к другу. Анна сегодня совсем другая — она открыта и спокойна, руки перестали нервно теребить что попало, взгляд не устремлен в пол. Трудно поверить, что в ней уживаются столь разные качества, что это — один и тот же человек.
Вскоре во дворе становится почти так же людно и шумно, как в бальной зале, и гости разбиваются на несколько групп. Я некоторое время болтаю с Ричем и другими школьными друзьями. Мы хохочем и наперебой рассказываем самые невероятные истории о наших дурацких похождениях. Рич изображает не в меру энергичного учителя физкультуры, мистера Берда — он лихо приседает и шумно пыхтит. Распрямившись в очередной раз, он задевает плечом мой локоть, и я расплескиваю пиво на футболку.
— Блин, — говорю я, оттягивая мокрую ткань от тела.
— Прости, старик, — ухмыляясь, отвечает он.
Я вручаю ему пустой бокал.
— Лучше принеси еще.
И иду в дом, чтобы переодеться.
Войдя в спальню, я включаю свет и направляюсь к гардеробу, но вдруг замечаю краем глаза какое-то движение и оборачиваюсь, чтобы взглянуть. Уходит несколько секунд, чтобы в полной мере осознать, что такое я вижу на кровати.
Пауки.

36

Вся кровать в пауках. Шевелящаяся черная масса. Их так много, что под ними почти не видно простыни. Сплошное одеяло из пауков. Сцена из ночного кошмара.
Блин.
Я отступаю и зажимаю рот рукой, подавляя рвоту. Пауки сползают по ножкам кровати на пол, карабкаются на стены. Оглядевшись, я понимаю, что они уже расползлись по комнате. Твари повсюду — на занавесках, на потолке, на подоконнике. Некоторые подбираются к моим ногам.
— Твою мать! — охваченный ужасом и отвращением, я начинаю лихорадочно отряхиваться, после чего пулей вылетаю из комнаты, захлопнув дверь, и бегу вниз. Лилла болтает с Маркусом на кухне.
— Пауки! — запыхавшись, выпаливаю я.
— Что? — Лилла выплевывает пиво. — Что ты сказал?
— В моей комнате полно пауков!
Она смотрит на меня как на психа.
— Только без паники. Возьми репеллент. Или тапочек потяжелее, или газету.
— Их там сотни, — отвечаю я, качая головой. — Пойдем наверх, я тебе покажу.
— Нет, спасибо. — Лилла вздыхает с досадой, явно убежденная, что я пытаюсь хитростью оторвать ее от Маркуса. — Что я, пауков не видела? Но если ты так испугался пары каких-то букашек, Тим, то, конечно, я могу подняться и…
— Все в порядке? — Рядом с Лиллой появляется Анна.
— Нет. Поднимитесь ко мне в комнату, — говорю я, обращаясь ко всем троим, — и посмотрите сами.

— О Боже… — ахает Лилла, увидев пауков.
Анна вскрикивает, закрывая рот обеими руками.
— Это какая-то шутка? — интересуется Маркус.
— Не знаю. Если так, то не смешная.
Мы стоим и осматриваемся. Анна медленно пятится к двери. Лилла вздрагивает.
— Ничего себе… — говорит она.
— Вот именно, — отвечаю я. — Репеллента, по-моему, маловато будет.
Она шагает по комнате, по пути старательно давя тварей, берет книжку и с размаху опускает на паука, бегущего по столу.
— Не поможет, — говорит Маркус. — Ты только разведешь грязь. У меня есть идея получше. Лилла, пошли.
Лилла выходит вслед за ним из комнаты. Анна стоит в коридоре. Она расширившимися глазами смотрит на пауков, на пол, на стены, на потолок, ее взгляд мечется туда-сюда. Девушка заламывает руки.
— Анна, ты в порядке?
— Поверить не могу… кто… — не договорив, она качает головой.
— Понятия, блин, не имею, кто, — отвечаю я.
Лилла и Маркус возвращаются с двумя пылесосами. Я беру один, Маркус другой, а Лилла расхаживает по комнате и распоряжается. Уходит минут двадцать, чтобы засосать пауков, которые в панике бросаются врассыпную, заставляя нас подскакивать и вскрикивать. Отвратительное занятие. Мы водим шлангами вдоль стен, по углам, по всей длине занавесок. Маркус залезает на стол, чтобы очистить потолок. Я открываю гардероб и осматриваю одежду.
Избавив постель от пауков, я замечаю одну штуку, которую не видел раньше. В изголовье лежит большая плоская коробка. Картонная подарочная коробка, красная, с узором из серебристых звезд. Крышка снята и лежит на подушке рядом.
Коробка пуста. Несомненно, пауков принесли именно в ней.
— Ничего себе подарок! — восклицает Лилла. Закрыв коробку крышкой, она швыряет ее на пол и отбрасывает пинком. — У кого-то тут извращенное чувство юмора.
Анна ждет и наблюдает, стоя в дверях.
Осмотрев в поисках пауков все углы и мебель, мы выключаем пылесосы.
— Нужно перестелить постель, — говорит Лилла. — На всякий случай.
— Ты права.
Анна приносит чистое белье и помогает Лилле. Вдруг она вскрикивает, так что мы подскакиваем. Когда она понимает, что просто коснулась рукой края матраса, то виновато улыбается. Лилла хихикает.
— Извините, — говорит Анна. — Извините.
— Ну, теперь ты будешь в безопасности, — замечает Лилла. — Хотя готовься к паре неприятных сюрпризов, когда будешь надевать ботинки. И особенно тщательно проверяй трусы.
Она хватает Маркуса за руку и предлагает спуститься и потанцевать, чтобы сбросить стресс. Маркусу, кажется, эта идея не особенно греет душу, но он все-таки тащится вслед за Лиллой.
— Давай лучше вернемся к гостям, — предлагаю я Анне.
Она молча кивает.
Я наблюдаю, как она спускается следом за Лиллой и Маркусом по лестнице, а сам возвращаюсь в комнату, чтобы напоследок оглядеться. Прежде чем уйти, я присаживаюсь на корточки рядом с коробкой и приподнимаю крышку. На дне коробки, почти неразличимый на белом фоне, лежит сложенный листок. Я разворачиваю его и обнаруживаю написанное от руки послание.

«С днем рождения, Тим».

Но вовсе не содержание заставляет меня уронить листок, а почерк. С характерным левым наклоном. Почерк Анны.

37

Спустившись, я нахожу Анну на кухне. Она стоит, прислонившись к раковине, и неподвижно смотрит в окно.
— Какого хрена? — спрашиваю я и всовываю ей в руки записку. Я злюсь, но стараюсь не кричать. Не хочу скандала. Лучше, чтобы остальные не узнали. — Интересные у тебя представления о подарке на день рождения!
— Что?
— Это ведь твой почерк?
Анна смотрит на листок и медленно кивает.
— Так это ты написала?
— Ну… да. Написала. Но я…
Она замолкает и качает головой.
Я хочу потребовать объяснений, но вдруг глаза девушки округляются от ужаса, лицо становится смертельно бледным. Она слишком напугана и потрясена, чтобы сейчас бросать ей обвинения.
Ничего не понимаю. С какой стати Анне так пугаться, если именно она подсунула мне пауков? Не похоже, что она притворяется — Анна не настолько хорошая актриса.
— Ты в порядке? — спрашиваю я. — Ты вся побелела…
Она закрывает лицо руками. Пальцы у нее дрожат.
— Поверить не могу… — шепчет Анна. — Не понимаю, что происходит.
Она прижимает ладонь ко лбу и закрывает глаза.
— У меня ужасно болит голова, Тим. Наверное, я выпила слишком много шампанского. Прости. Я понятия не имею, что… — она открывает глаза и вздыхает. — А ты? Ты в порядке?
Я жму плечами. Сам не знаю, что чувствую. Смущение. Гнев. Испуг. Но в основном хочется выпить пива и забыть о случившемся. Приятно провести остаток вечера. Вернуть себе ощущение благополучия.
Я уже готов предложить, чтобы мы взяли пиво и вернулись во двор, где можно поговорить, как в дверь кто-то громко стучит, а потом заходит. Еще гости.
Анна вопросительно смотрит на меня.
— Наверное, ребята с работы, — объясняю я. — Они позже всех заканчивают.
— А. — Она снова заламывает руки и отводит взгляд. — Знаешь, я, наверное, пойду спать. Надеюсь, это не покажется грубым, но я не могу…
Не сказав больше ни слова, она разворачивается и уходит.
Я выхожу в коридор, чтобы поздороваться с Блейком, Джо и остальными. Блейк обнимает Джо за плечи, и они, кажется, смущены, хоть и довольны. Мне никогда не приходило в голову, что однажды они могут сойтись — Блейк башней возвышается над Джо, а она едва достает головой ему до груди, но они каким-то образом дополняют друг друга и вполне гармонируют. Я гадаю, когда они успели поладить, и с любопытством гляжу на Блейка, когда Джо отворачивается. Он жмет плечами и радостно улыбается.
Я устраиваю им экскурсию по первому этажу. Блейк кивает и показывает комнаты, которые некогда красил.
— А где она сама? — спрашивает он, когда мы заходим на кухню. — Где Анна?
Я объясняю, что у нее разболелась голова и она пошла спать. Мы выходим во двор. Когда ребята принимаются за пиво, я украдкой пробираюсь наверх и стучусь к Анне.
— Тим?
Я открываю дверь. Она сидит в постели, накрыв ноги одеялом, в пижаме. Макияж смыт, лицо зеленоватого оттенка. Анна явно не намерена возвращаться к гостям.
— Ты просто взяла и исчезла, — говорю я.
— Извини.
— Все нормально, не извиняйся. Не за что.
Я сам не уверен. Может быть, и есть за что.
Но на лице девушки нет никакой вины. Ни злобного умысла, ни самодовольства. Некоторое время мы смотрим друг на друга. Я понятия не имею, что сказать, и Анна, видимо, тоже. Немыслимым кажется даже войти в комнату. Простота и близость отношений, которых мы достигли в бальной зале, исчезли, и мы вернулись на исходную. Два посторонних человека.
— Ну ладно, — говорю я, отступая. — Я пойду…
— Да, конечно. — Анна опускает голову на подушку. — Разумеется.
Я закрываю дверь.
Внизу тихо, и я не сразу понимаю, что внезапная тишина настала, потому что музыку выключили. Почти все гости перебрались во двор. Они утомлены, разговаривают негромко, несколько человек курят и лениво выпускают струи дыма в воздух. Появляются Фиона и Маркус.
— Нам пора, — говорит Маркус. Он крепко стискивает мою руку и выпускает не сразу.
— Искренне надеюсь, что пауки не испортили тебе день рождения, — добавляет он, как обычно, напряженно и серьезно.
— Ничуть, — отвечаю я. — Спасибо. Все нормально. Не испортили.
Я провожаю их до двери, потом беру пиво и выхожу во двор. Лилла сидит в окружении небольшой компании, которая включает Блейка и Джо. При моем появлении она машет, встает и вталкивает меня на свое место, после чего садится ко мне на колени, обвивает шею рукой и опускает голову на плечо.
— Эй, именинник, — негромко произносит она.
— Эй, — вторю я, стараясь не дотрагиваться до нее.
Лилла ерзает, придвигаясь ближе, тычется носом в шею.
— М-м, от тебя пахнет, как от Тима.
— Слава Богу, что не как от Патрика. Или Маркуса.
Она откидывается назад.
— Не груби.
— Что ты делаешь, Лилла? — я качаю головой. Несложно догадаться, отчего она предпочла мои колени. Лилла самолюбива, она хочет то, чего у нее нет, а я — просто повод.
И все-таки я позволяю ей сидеть. Не прогоняю, не пытаюсь защититься.
Она снова приваливается ко мне головой и жмет плечами.
— Не знаю. Понятия не имею. А ты?
Я и сам не знаю, что делаю. Словно в знак доказательства я тоже обнимаю Лиллу.
Мы сидим во дворе часа два, пьем, тихонько болтаем о пустяках, наслаждаемся приятным обществом и прохладой, которую приносит ночь. Гости, компаниями и парочками, расходятся, становится тише и тише. Наконец, не считая меня и Лиллы, остаются только Джо, Блейк и еще двое-трое. Когда последние гости наконец собираются уходить, мы с Лиллой составляем им компанию, пока они ждут такси. Лилла просит разрешения переночевать.
— Я не влезу в такси, — объясняет она. — И вообще мне в другую сторону. Я потрачу уйму денег.
Я отвожу ее наверх, в спальню напротив своей.
— Сейчас принесу простыни и одеяло.
Лилла обхватывает себя руками и вздрагивает.
— Здесь холодно.
— Значит, два одеяла.
Она садится на кровать, пружинит и оглядывается.
— Я не буду здесь спать, — заявляет она. — Ни за что. Не бросай меня одну. Я умру от страха.
— Чего ты боишься?
— Всего. Темноты. Ты только послушай… — Лилла подносит палец к губам, широко распахивает глаза, и мы оба на минуту замолкаем, прислушиваясь к скрипам и стонам старого дома.
— Слышишь? — Она хихикает. — Я ни за что не стану ночевать одна.
— Ну а что делать? Не можешь же ты лечь с Анной.
Лилла встает, берет меня за руку и притягивает к себе.
— Конечно, нет. Я могу лечь с тобой.
— Нет, спасибо, — я отстраняюсь. — Я не собираюсь спать с тобой в одной постели, Лилла. Блин, вот только не надо.
— Чего не надо? — Она качает головой. — Необязательно же что-то такое устраивать. Я просто переночую, Тимми, и больше ничего. Если ты боишься, что подумает Анна, так она даже не узнает. Можем лечь валетиком, если угодно.
Лилла всегда умела убеждать. Вдобавок уже поздно, я устал, пьян и не способен долго сопротивляться. Я отвожу ее к себе, поворачиваюсь спиной, как только стягиваю штаны, и забираюсь в постель в трусах и футболке. Лилла не такая скромная. Она раздевается до белья, расстегивает лифчик и ложится в одних трусиках. Я стараюсь не смотреть на темные кружочки сосков, на крошечный треугольник ткани, Прикрывающий лобок. Но Лилла прекрасно сознает собственную притягательность. Она поворачивается на бок и соблазнительно улыбается.
— С днем рождения!
Я ничего не говорю. Ни о чем не задумываюсь. Просто подаюсь вперед и целую Лиллу в губы. Она немедленно прижимается ко мне, перекатывается на спину и тянет меня за собой. Лилла широко раздвигает ноги и приподнимает бедра, алчная и ненасытная. Прижавшись лицом к ее груди, я сжимаю сосок губами и чувствую, как он затвердевает. Она издает негромкий гортанный стон — знакомый звук, который одновременно внушает желание заплакать и заняться сексом сию секунду. Лилла толкает меня вниз, к теплой ложбинке между ног. Я уже собираюсь стянуть с нее трусики и ощутить знакомый вкус, когда вдруг прихожу в себя и понимаю, что вот-вот попаду в очередную ловушку. В который раз.
Я откатываюсь в сторону и возвращаюсь на место.
— Тим, какого хрена?
Я отворачиваюсь и подтягиваю колени к груди. Задыхаюсь, как утопающий, которому дали глотнуть воздуха, чтобы вновь погрузить с головой под воду. Я сосредоточиваюсь на дыхании, стараясь успокоиться.
— Извини, — говорю я, когда дар речи возвращается. — Мы чуть не совершили глупость. Не надо. Только не сейчас.
— Неужели из-за этой сумасшедшей? — спрашивает Лилла. — Неужели у вас роман? Тим, не прячь глаза.
— Нет, — говорю я. — И прекрати называть Анну сумасшедшей. Она тут ни при чем. Я просто устал от тебя, Лилла. От тебя и твоих игр.
Я ложусь на бок, чтобы взглянуть ей в лицо.
— Знаешь что? Ты боишься представить, что я хотя бы на минуту могу забыть о тебе. Ты видела, как я танцевал с Анной, и разозлилась, вот и затеяла игру. Дурацкую игру из самолюбия. Вот как ты ко мне относишься… как к подручному средству для повышения самооценки.
Лилла тихонько хихикает.
— Средство для повышения самооценки? Хорошо сказано, Тим.
Она откашливается и прикладывает ладонь к моей груди.
— Нет-нет. Ты не прав. Я не такая. Честное слово. Я люблю тебя, Тим. Ты мне небезразличен. Я часто вспоминаю и много думаю, честное слово. Думаю о том, как мы были вместе. Я скучаю. Клянусь. И если я волнуюсь из-за Анны, то лишь потому, что не хочу, чтобы ты увлекся такой, как она. Она странная, Тим. От нее мороз по коже. А пауки? Ничего себе подарочек. Это ведь она устроила, не сомневаюсь. Ну, где твой здравый смысл? Она очень странная. Все остальные твои знакомые — плюс-минус нормальные люди. Кто еще додумался бы подкладывать тебе пауков? Ты бы видел ее лицо, когда…
— Заткнись, Лилла, — перебиваю я. — Замолчи, слышишь? Ты понятия не имеешь, о чем говоришь. Ты совсем не знаешь Анну.
Но я не в силах избавиться от мысли, что, может быть, она права.

38

Дышать не получается.
Рот и нос зажаты чем-то тяжелым. Тяжесть прижимает мою голову к подушке, не позволяя двинуться. Глотка забита чем-то мягким, что не пропускает воздух.
Я кричу. По крайней мере пытаюсь. Но без воздуха нельзя издать ни звука.
Голова наполнена алым. Мучительным, пульсирующим цветом моей собственной крови, которая шумит в висках.
Я начинаю бороться и брыкаться, но тщетно. Ничего не могу сделать. Мне нужен кислород. Чтобы втянуть глоток воздуха в легкие, придется потратить все оставшиеся силы.
В сознании красная пелена, в голове звучит истошный крик. Я чувствую, что слабею, угасаю, умираю…
Внезапно тяжесть пропадает, и я снова дышу. Как сладко. Я испытываю такое огромное облегчение, что сажусь и хватаю воздух ртом, отдуваясь и шумно пыхтя в темноте.
Постепенно я собираюсь с мыслями и пытаюсь понять, что случилось. Лилла по-прежнему спит рядом. Я слышу ее ровное дыхание. Комната пуста.
Мне приснился кошмар? Если так, почему у меня болит челюсть? Почему губы припухли? Почему в груди ноет по-настоящему?

39

Проснувшись наутро, я первым делом вспоминаю сон. Страх, который я пережил ночью, похож на неприятный вкус, от которого никак не избавишься. При дневном свете кажется маловероятным, что кто-то проник в дом и прижал к моему лицу подушку — а главное, зачем? И неужели Лилла не проснулась бы, если бы меня душили рядом с ней? И все-таки я не могу избавиться от ужаса, от которого в животе свинцовая тяжесть. Щупаю челюсть, провожу рукой по шее, ища синяков. Не считая страшной головной боли от выпитого накануне пива, ничего необычного нет.
— Не волнуйся, — говорит Лилла, и от ее голоса в тишине я вздрагиваю. — Мы скажем Анне, что спали валетом. Платонически. Объясни ей, что я перепугалась.
Она вздыхает, закидывает руки за голову и шумно зевает.
— Если она вообще спросит, в чем я сильно сомневаюсь. И потом вы ведь еще не женаты. Не бойся, Анна не будет долго злиться.
— Я не беспокоюсь из-за Анны, — отвечаю я. — С какой бы стати, блин? И ей-то какое дело?
— Ты прикусываешь губу и дергаешь ногой. Ты так всегда делаешь, когда волнуешься. И, поверь, Анне не все равно. — Лилла тянется ко мне и целует в щеку, потом встает и начинает одеваться. — А тебе не все равно, что ей не все равно. Вчера я видела, как вы романтично танцевали. Неужели ты не заметил, как она на тебя смотрела? Просто глаз не сводила. Ей-богу, Анна влюбилась по уши. Открой глаза и перестань тупить.
— Да нет. — Я вздыхаю. — Анна тут ни при чем. Просто… приснился отвратительный сон.
— Это был не сон, детка. — Она подмигивает, а потом делает серьезное лицо и садится на кровать. — Честное слово, я очень сожалею. Я перепила и чуть не натворила глупостей. Давай забудем, ладно?
— Я про другое… — отвечаю я, потирая челюсть. — Мне приснилось… что я не могу дышать. Как будто кто-то прижал к моему лицу подушку. Хотел меня задушить. Я со страху чуть не умер.
Лилла встает и обувается.
— Я думал, что сейчас потеряю сознание или голова взорвется. Так больно… Все было красное перед глазами. Цвета крови. Я страшно перепугался. Лилла, ты вообще слушаешь?
— Да, да. Жуть какая, — отзывается она. — Тебе никто никогда не говорил, как скучно слушать чужие сны?

На кухне и во дворе страшный бардак. Повсюду пустые бутылки, смятые пластмассовые стаканчики — на полу, на столе, на всех возможных поверхностях. Стулья расставлены как попало, один лежит на боку под столом. Пол липкий. Я иду по коридору и нахожу новые залежи мусора, а вдобавок еще и груду сигаретных окурков в углу. Бальная зала в таком же виде, и я искренне надеюсь, что по крайней мере кухней, коридором и залой хаос ограничивается. Заглядываю в гостиную. Там пара пустых пивных бутылок, но больше ничего. Я приношу несколько мусорных мешков попрочнее и начинаю собирать мусор.
Лилла ходит за мной, время от времени подбирая с пола бутылку, и делится планами на день. Но я рассеян и едва слушаю. Правда ли Анна наблюдала за мной? Правда ли она влюбилась, как сказала Лилла? А если так, не сделал ли я вчера большой ошибки, когда пошел с ней танцевать? Хочу ли я завязывать отношения с такой, как Анна?
— Лилла, — наконец говорю я, выпрямляясь и глядя на нее. — Если ты не намерена помогать, может быть, поедешь домой? Ей-богу, будет гораздо лучше, если ты уйдешь.
— Лучше? Почему? — Она непонимающе смотрит на меня целую минуту, прежде чем округлить глаза и притвориться, что ее внезапно осенило. — А-а, ты боишься, что Анна нас застукает?
— Разве Патрик тебя не ждет? — сердито спрашиваю я. — Он не будет гадать, куда ты пропала?
— Он вчера свалил первый. Значит, не так уж и переживает. — Лилла тянется ко мне. — Не бойся. Скажи Анне, что я ночевала на кушетке. Она ничего не заподозрит.
Она выпрямляется.
— И вообще я никак не могу уехать. Я хочу кофе, причем немедленно, и никуда не пойду, пока его не выпью.
Лилла разворачивается и шагает на кухню. В дверях она останавливается и глядит на меня.
— Тебе, наверное, тоже сварить?
Анна спускается, когда Лилла наливает кофе.
— Хочешь? — предлагает она.
— Да, спасибо, — отвечает Анна, обводя кухню глазами, как будто не знает, куда приткнуться и чем заняться. Лилла, напротив, держится уверенно, как дома.
— Сядь, — приказывает она. — Сейчас принесу.
Лилла говорит властно и покровительственно. Я предостерегающе смотрю на нее, но она избегает моего взгляда.
Анна послушно подходит к столу и садится. По-моему, просто супер, что она не замечает, какая Лилла стерва. Или ей наплевать, вот она и не реагирует. Так или иначе, несмотря на свои тревоги и страхи, у Анны, кажется, хватает внутренней уверенности. В отличие от Лиллы она не выискивает чужие слабости, не щетинится, не стремится соперничать с окружающими.
Я молча наблюдаю за ними некоторое время — за тем, как они выглядят, как ведут себя — и мысленно перебираю различия. Кажется, что их внешность — мягкая и хрупкая Анна, резкая и порывистая Лилла — почти комическим образом, но весьма точно отражает внутренние свойства.
Анна скромная и тихая. Она прислушивается к людям и не пытается доминировать в каждом разговоре. Лилла — раздражительная, несговорчивая, вечно готовая спорить и высказываться, хочешь ты слушать или нет. Стоит об этом задуматься, как вдруг становится ясно, с кем я предпочту общаться. Анна охотно позволяет сиять другим; Лилла всегда хочет быть центром внимания. Анна занимается своими делами, никуда не лезет, не вмешивается; Лилла сует нос повсюду, командует, критикует, отпускает колкие замечания.
Я прихожу к выводу, что у Лиллы почти патологическая жажда внимания; в чем-то она, возможно, так же нездорова психически, как и Анна. По крайней мере у Анны есть законные основания, а Лилла просто невоспитанна.
А главное — и самое приятное — Анна рядом. Она не дразнится и не манипулирует. Имея дело с Анной, получаешь то, что видишь.

Лилла ставит на стол кофе, кружки, сахар и молоко, и мы втроем садимся бок о бок.
— Чем ты занимаешься, Анна? — спрашивает она, как только мы принимаемся за кофе. — Учишься, работаешь?
— Нет. — Анна качает головой. — Сейчас ничем.
Лилла подносит кружку к губам и смотрит на Анну через край.
— Ты только что закончила колледж? Ищешь работу?
Не сомневаюсь, Лилла прекрасно понимает, что значит «ничем». Но она просто любит говорить гадости.
— Нет. — Анна смотрит на меня, потом в свою чашку. Шея и щеки девушки заливаются краской, как будто красное вино пролили на белую скатерть. Мучительное зрелище. Отчего она не скажет Лилле, чтоб та отстала, или не солжет, например? Пусть соврет про работу или учебу, что угодно, только чтобы Лилла перестала так снисходительно смотреть. Наконец Анна тихонько отвечает:
— Я не учусь и не работаю. Мне… нужно время, чтобы…
— В последнее время Анне жилось нелегко, — вмешиваюсь я, сердито глядя на Лиллу.
— О, как жаль, — отвечает та, игнорируя мой яростный взгляд. Но сочувствия в ее голосе нет. Она улыбается, вздыхает, обводит глазами кухню. — Хорошо, что у тебя такой дом. Что есть возможность сидеть сложа руки и ждать. Знаешь, это ведь чистое везение. Ты не заработала свое богатство, не заслужила его. Люди, которые родились в бедности, тоже имеют право на отдых. Но не каждому дано так удачно родиться. Удачный бросок кубика, и ничего больше… Будь благодарна судьбе, Анна. Нам-то, простым людям, когда случается какая-нибудь беда, приходится терпеть.
Анна отвечает не сразу.
— Да, в чем-то мне повезло, — говорит она, пристально глядя на Лиллу. — Но не во всем. Во многом я такая же, как другие.
Лилла смеется.
— Ну, лично я не сказала бы, что ты такая же, как другие. Шансы далеко не равны. Ну да, конечно, неприятности случаются у всех, такова жизнь. Но лишь у немногих хватает денег, чтобы с ними справиться, сама понимаешь. Хоть тебе, разумеется, и нелегко это признать, но я уверена, что богатым в трудные времена живется гораздо легче. Более того, я не сомневаюсь, что у богачей неприятности вообще случаются гораздо реже.
— Деньги не избавляют от смерти, — говорит Анна. Румянец пропал, и в голосе звучит ледяное спокойствие. Мне даже хочется зааплодировать.
Но Лиллу так просто не смутишь. Она качает головой.
— Прости за придирки, но я думаю, ты здесь ошибаешься. По-моему, от богатых даже смерть отступает. Причем нередко. Взять хотя бы частные клиники. Только представь, какую помощь получают в больницах платные пациенты… — она на мгновение замолкает. — Хотя, конечно, твоим родителям деньги не помогли. Богатому легче, если он заболевает, не говоря уже о том, что за деньги в первую очередь можно сделать так, чтобы вообще не заболеть. Потом хорошая еда. Образование. И прочие привилегии, которые дает богатство.
Даже не верится, какая она стерва. До сих пор я лишь пару раз видел подобное лицемерие и сознательную провокацию, но в обоих случаях Лилла с огромным чувством юмора давала отповедь людям, которые того заслуживали. Но сейчас ситуация другая. Она не права. Лилла не укрощает задиру, а задирается сама.
Я сердито встаю, с шумом отодвинув стул, и подхожу к Лилле.
— Автобус отходит через пять минут. И лучше тебе не опаздывать, потому что следующий только после обеда.
Я лгу и понимаю, что это очевидно, но мне плевать. Надоело терпеть Лиллу и ее нахальство. Я хочу, чтобы она убралась.
Лилла, кажется, собирается возразить, но напарывается на яростный взгляд. И он, видимо, достигает желаемого эффекта, потому что она моргает и на мгновение, слава Богу, как будто теряет уверенность. Она смотрит в кружку, делает последний глоток и наконец поднимается.
— Ладно. Я пойду. Спасибо за вечеринку, Анна, приятно было познакомиться.
И быстро шагает по коридору к двери, не дожидаясь ответа.
Я иду следом. Когда мы оказываемся на крыльце, я спрашиваю:
— В чем дело? Что за хамство?
Лилла медлит и смотрит в пол, прежде чем встретиться со мной взглядом.
— Не знаю. Просто она меня бесит.
Она качает головой.
— Держись от нее подальше, Тим. Она тебе не подходит.
— А ты откуда знаешь?
— Я знаю тебя.
— Правда? — Я смеюсь. — Ну и что? Ты не имеешь никакого права грубить. Не имеешь права решать, кто мне подходит, а кто нет. Что бы, блин, ты ни имела в виду.
Лилла хмурится.
— Ну ладно… Ты прав. Наверное, я зря это сказала. Просто я не люблю людей такого типа.
— Людей такого типа? — недоверчиво переспрашиваю я. — Ты шутишь, что ли? Ты не поговорила с Анной и пяти минут. Вы даже не успели толком узнать друг друга.
— А больше и не нужно. Я могу в точности объяснить, что она собой представляет. Сразу видно, что она тряпка. Тебе действительно этого хочется, Тим? Ты искал избалованную девочку, которая даже не знает, что такое зарабатывать на жизнь? Она только даром небо коптит. Пустышка.
Я всегда знал, что Лилла резка, но тут она перешла границы. Какое право она имеет выносить такие жестокие суждения о том, с кем едва-едва познакомилась?
Я качаю головой.
— Ты злая, Лилла. И тебя ведь бесит не то, что Анна не работает. Ты просто нашла удобный предлог, простой и очевидный, за который можно уцепиться. Ты завидуешь, только и всего. Тебе самой хотелось бы жить так, как она. Ты жалеешь, что не похожа на Анну.
— О Боже. — Лилла явно в шоке. — Да я бы повесилась.
— Я прекрасно понимаю, почему ты злишься. — Я принимаюсь загибать пальцы. — Во-первых, Анна добрая. Во-вторых, красивая. В-третьих, богатая, а в-четвертых, она нравится мне. Проблема в том, что ты ощущаешь угрозу.
Я придвигаюсь ближе, чтобы Лилла ощутила полную меру моего гнева, подкрепленного событиями минувшего вечера и всем нашим злополучным романом. Подавляемая много месяцев досада наконец прорывается, и я изрядно торжествую, видя, как Лилла ежится.
— И, к твоему сведению, Лилла, — просто чтоб ты знала — Анне живется очень нелегко. На самом деле ей гораздо тяжелее, чем тебе, и, честное слово, я не понимаю, с чего ты взяла, что она избалована. Какое право ты имеешь ее судить? Судить кого бы то ни было, если уж на то пошло? Как насчет терпимости, а? И сострадания? Помнишь такие слова? Ты их часто произносишь! Или они применимы только к тем, кто похож на тебя?
Я даже не сознаю меру собственной ярости и силу своих слов, пока Лилла не отступает на шаг со слезами на глазах.
— Господи, Тим. Хватит. Перестань. — Она подносит руку к лицу, и я понимаю, что Лилла на грани слез. Я испуган собственной вспышкой — она не из тех, кого легко довести до слез — и собираюсь извиниться, но девушка уходит, прежде чем я успеваю сказать хоть слово.
Я разворачиваюсь, чтобы зайти в дом, и вижу, что Анна стоит на пороге. Значит, она все слышала.

40

Слабая. Избалованная. Пустышка. Анна ощущает приступ воодушевляющего гнева. Ей хочется крикнуть: «Ты меня совсем не знаешь! Как ты смеешь?».
Но, наблюдая за реакцией Тима, Анна быстро успокаивается. Он защищает ее, и его обида — как прикосновение льда к обожженной коже. Слова Тима умеряют боль, которую причинила жестокость Лиллы. Анна наблюдает за ним и прислушивается к пылкому голосу. Она вдруг понимает, что и правда небезразлична ему. И когда девушка сознает это, лучик счастья в ее душе становится ярче и сильней.

41

Мы с Анной все утро занимаемся уборкой. Она работает энергично и, кажется, не расстроена словами Лиллы, хоть я и наблюдаю очень внимательно. В процессе мы подкрепляемся ячменным печеньем и кофе. Уборка закончена в начале второго, и в доме чисто. Мы наполнили доверху контейнер и три огромных коробки пустыми бутылками, а во дворе лежат три мешка мусора.
Я готовлю пасту, раскладываю на две тарелки и ставлю на кухонный стол, потому что на улице прохладно и пасмурно, совсем не характерно для летнего дня, и под открытым небом обедать не хочется.
Анна ест так медленно, что я задумываюсь: может быть, ей не нравится?
— Все нормально?
— Да, очень вкусно.
Закончив, я отодвигаю тарелку и наблюдаю, как Анна ковыряет пасту вилкой.
— Насчет вчерашнего вечера, — говорю я. — Спасибо еще раз. Я отлично провел время.
— А… — Девушка отмахивается, искоса смотрит на меня и решительно упирается взглядом в тарелку.
— Анна, — продолжаю я. — Послушай. Вчера вечером, когда мы танцевали, я, наверное…
Я замолкаю, потому что она как будто приказывает мне замолчать. Анна горбится, руки у нее дрожат, глаза блуждают.
— Анна? — Я хочу взять девушку за руку, но она так резко отстраняется, что я пугаюсь.
А потом, как всегда, встает и убегает.

42

Анну пугают чувства, которые она испытывает рядом с Тимом.
Все утро Тим такой заботливый и добрый. Он варит кофе и приносит печенье. И вместе прибираться тоже весело, а вовсе не скучно, как обычно. Но им легко друг с другом, только когда они заняты делом, когда есть чем заняться. Как только девушка садится напротив Тима за стол, то чувствует, как горло у нее сжимается от волнения. Анна велит себе успокоиться, гонит тревогу из головы, но, когда Тим заговаривает о минувшем вечере, она понимает, что не в силах поддерживать беседу. Пальцы дрожат, сердце бешено колотится. Нужно уйти, прежде чем он заметит ее страх. Прежде чем поймет, как она напугана.
Дружба. Любовь. Романтика. Каков бы ни был потенциальный исход, у Анны нет шансов. О любви она больше не думает. И не в состоянии даже посмотреть на Тима, а уж тем более разумно заговорить.
Тим берет девушку за руку, и, не успев подумать, не успев понять причину, она превращается в клубок нервов и мгновенно отстраняется. Когда она вскидывает глаза, чтобы объясниться и попросить извинения, то видит в его глазах презрение. Презрение и жалость. Она чувствует, как лицо и шея заливаются горячей краской стыда, так что приходится отвернуться. Тим думает, что она ненормальная. Она и правда ненормальная.
Поэтому Анна убегает. На чердак, где можно перевести дух, где никто не причинит вред ее разбитому сердцу, где можно спрятаться, надежно запершись на замок.

43

Я не мешаю Анне. Я слишком устал и нездоров с похмелья, чтобы за ней гоняться. Подступиться ближе невозможно, а главное — слишком унизительно.
Прибравшись на кухне, я иду к себе, чтобы немного вздремнуть, и просыпаюсь ближе к вечеру от грома и шума ливня. Настоящая буря. Я спускаюсь в гостиную, ложусь на кушетку и щелкаю с канала на канал. Проголодавшись, звоню и заказываю пиццу. Несколько кусков я оставляю для Анны, если вдруг она выйдет, но девушка не выходит, и в одиннадцать я собираюсь спать.
Прежде чем подняться в спальню, я проверяю окна и двери в каждой комнате, чтобы убедиться, что все надежно заперто. Я сам пугаюсь, вздрагивая при каждом шорохе и отпрыгивая от собственного отражения в зеркале. Я бы предпочел жить где-нибудь в другом месте. В простой, маленькой, уютной квартирке, где только гостиная, спальня и ванная. Где нет укромных уголков. В Фэрвью слишком сумрачно и темно, дом трещит и стонет, как живой. Здесь чувствуешь себя особенно уязвимым. Такое ощущение, что за тобой наблюдают. Идя наверх, я вспоминаю сон, который видел накануне, и от пережитого ужаса у меня волосы встают дыбом.
Я оставляю в коридоре свет и не закрываю дверь спальни. Хотя нервы и звенят при каждом звуке, засыпаю мгновенно.

44

Добравшись до чердака, Анна уступает страху. Она ложится на пол и глубоко дышит, борясь с полноценным паническим приступом. Девушка ничего не в состоянии поделать, если приступ уже начался, его невозможно остановить — только ждать, когда же пройдет всепоглощающее ощущение ужаса.
Когда приступ заканчивается, она измучена эмоционально и физически, как будто бежала марафонскую дистанцию. Страх прошел, но осталось ужасающее чувство пустоты и одиночества. Сегодня она вновь доказала, что ничего не изменится. Ее жизнью владеет паника, которая преграждает дорогу счастью. Анна обречена жить одна — сумасшедшая в огромном особняке, которая прячется на чердаке и с каждым годом становится все ненормальнее.
От грусти в животе стягивается узел. Зияющую пустоту нужно чем-то заполнить. Девушка глотает таблетку и запивает водкой прямо из горлышка. Потом садится с бутылкой в кресло, сворачивается клубочком, натягивает одеяло на ноги. Анна отхлебывает и плачет.
Наверное, так будет лучше. Она хорошо знает, что любовь — глупая и рискованная затея. Полюбить — все равно что вырвать сердце из груди и протянуть на ладони, кровавое, беззащитное, обнаженное, в надежде на то, что ни судьба, ни люди не швырнут его на пол и не растопчут.

45

Не знаю, что меня будит — наверное, какое-то шестое чувство. Я резко сажусь и озираюсь. В комнате темно: в коридоре свет не горит. Я чувствую холодный пот на лбу, сердце бешено колотится в груди.
А потом я вижу темную фигуру.
Кто-то за мной наблюдает.
На сей раз незнакомец не на пороге, а в коридоре, ближе к лестнице, скрытый тенью.
Несколько бесконечных секунд мы смотрим друг на друга.
Это не сон. Я бодрствую.
Первый порыв — спрятаться под одеяло, сунуть голову под подушку. Или позвать на помощь, как ребенок. Но так нельзя, поэтому я заставляю себя сделать вдох и крикнуть:
— Эй! Чего тебе нужно? Что ты тут делаешь?
Фигура не двигается. Хотя каждая клеточка моего тела приказывает спасаться бегством, я встал с постели и иду к ней. Но, прежде чем я успеваю хотя бы дойти до двери, призрак исчезает, слившись с темнотой.
— Эй! Стой! Стой, твою мать!
Я включаю свет и от внезапной яркой вспышки моргаю. В коридоре пусто.
Бегом спускаюсь по лестнице и включаю свет в прихожей.
От увиденного у меня кровь стынет в жилах.
Чем-то густо-красным, огромными неровными буквами по всему коридору намалевано:

ЗДЕСЬ ЖИВЕТ СМЕРТЬ

46

Это не кровь, хотя и очень похоже. Придя в себя, я рассматриваю надпись поближе и трогаю пальцами. Буквы липкие и влажные, с сильным химическим запахом. Краска. Коридор выглядит жутко, повсюду алые капли и брызги, как на бойне. Точь-в-точь сцена из фильма ужасов.
Приказывая себе не паниковать, я иду на кухню. Задняя дверь заперта, везде тихо и пусто. Возвращаюсь в коридор, проверяю входную дверь и другие комнаты, хотя и не сомневаюсь, что никого там не найду. Я проделываю определенную процедуру, потому что так надо.
Убедившись, что дом заперт и пуст, я снова останавливаюсь в коридоре и рассматриваю исписанные стены. Даже не знаю, что делать. Позвонить в полицию? Ну и что я скажу? Что у моей соседки странное чувство юмора? Или что она, возможно, слегка спятила?
Наверное, нужно найти Анну. И что дальше? Бросить ей обвинение? Потребовать объяснений?
Отвратительная идея. На дворе глухая ночь, и я страшно устал. Меньше всего мне хочется играть в детектива и ссориться с бедной Анной. Но рано или поздно придется поговорить и выяснить, что, блин, происходит.
Адреналин отхлынул, и я понимаю, что дрожу, а сердце дико колотится. Я иду на кухню, беру пиво и выпиваю всю бутылку огромными глотками, стоя перед холодильником. Потом устало бреду к себе, задержавшись в коридоре на мгновение, прежде чем напоследок проверить одну за другой пустые спальни. Просто на всякий случай — я знаю, что там никого.
Я останавливаюсь у двери Анны и уже поднимаю руку, чтобы постучать, но вдруг меня посещает внезапная мысль. Я опускаю руку, возвращаюсь к себе, включаю лэптоп и наконец делаю именно то, что намеревался сделать в тот день, когда помешала Лилла.
Небольшое исследование.
Что такое агорафобия.
«Это психическое расстройство обычно начинается с легкой тревоги, вызываемой каким-либо конкретным местом или событием, которая постепенно нарастает, превращаясь в мучительную боязнь выходить куда-либо вообще. Человек, страдающий агорафобией, боится собственного страха, своей преувеличенной реакции, нестандартного отклика на самые обыкновенные ситуации. А главное, унижения, которое испытывает, если паническая атака застигает его при посторонних…»
Теперь я чуть лучше понимаю, отчего Анна живет в уединении и не любит общаться, но это ничуть не объясняет прочие странности, которые творятся в доме.
Я ложусь спать на рассвете.

И просыпаюсь через два-три часа. Чувствую себя отвратительно, но нужно выйти на свежий воздух и проветрить голову. Я варю кофе, после чего иду кататься. Шагая по коридору, стараюсь не поднимать голову и не обращать внимания на написанные на стене слова. Но алый цвет ярко выделяется на белом фоне, а буквы такие большие и агрессивные, что невозможно их игнорировать. Они словно призывают остановиться. Даже днем надпись выглядит пугающе.
Я катаюсь целый час, иду в ресторан, вытираюсь и переодеваюсь. Покупаю газету, устраиваюсь за столиком в кафе и заказываю большой завтрак. Какое облегчение — уйти из Фэрвью. Уйти от Анны. Приятно подумать о чем-нибудь еще, узнать новости, сосредоточиться на чужих проблемах, а не на собственных.
Я ем не спеша и возвращаюсь в Фэрвью почти в полдень.
С противоположной стороны улицы видно, что дверь открыта.
Анна в коридоре, по-прежнему в пижаме. Она оттирает стены и плачет. Краска стекает по рукам, по одежде. Испачканы щеки и волосы. Анна так поглощена работой, что даже не замечает моего появления.
— Анна?
— О Господи, Тим, — говорит она и мельком взглядывает на меня, прежде чем вновь взяться за щетку. Глаза у девушки покраснели, волосы растрепаны. Выглядит она жутко. — Нужно это отмыть…
Она продолжает тереть стену — лихорадочными, резкими движениями, но от ее попыток становится только хуже, она лишь размазывает краску.
— Погоди. — Я кладу руку ей на плечо. Хотя она не любит чужих прикосновений, сейчас Анне нужна помощь. — Перестань. Давай вызовем уборщиков. Пусть поработают профессионалы.
Но она не останавливается. Наоборот, трет все быстрее, развозя грязь.
— Нет-нет! Я вымою. Ничего страшного. Мне больше нечем заняться.
На полу стоит ведерко с мутной водой. Анна наклоняется, мочит щетку и оттирает стену, смешивая воду с краской. На пол текут алые ручьи. Рыдая, девушка некоторое время бессмысленно возит щеткой. Наконец Анна останавливается, опускает руки и подается вперед, упершись лбом в стену. Ее плечи вздрагивают от рыданий.
— Ну-ну… — я обнимаю Анну и осторожно поворачиваю лицом к себе. — Пойдем…
— О Господи, Тим, пожалуйста… помоги. — Она хватает меня за футболку и притягивает ближе.
Вполне естественная реакция — обвить девушку руками, и поначалу я просто пытаюсь ее утешить, но тут она поднимает голову, и в следующую секунду мы уже целуемся. Я не могу противиться или отстраниться. Никак не ожидаешь от Анны такого поцелуя. Он страстный и жадный, раскрытый рот плотно прижимается к моему, язык проникает внутрь. От нее сильно пахнет спиртным, а еще чем-то сладким, вроде ванили. Я чувствую, как мягкая грудь Анны прижимается ко мне, а спина упруго прогибается.
Внезапно она замирает и отодвигается.
— Блин. Извини, — говорит Анна и прикладывает руку к губам, оставив на них алое пятно краски. Я вытираю его пальцем и прошу:
— Не извиняйся. Не надо.
Девушка роняет щетку на пол.
— Зря старалась, да?
— Ты только хуже сделала.
— Хуже? — Анна смотрит на меня и улыбается. Это одна из тех удивительных, лучезарных улыбок, которые преображают ее лицо. С безумными глазами, растрепанными волосами и пятнами краски на лице, Анна выглядит более чем странно, но в то же время притягательно. — Куда хуже-то?..

47

Пока Анна принимает душ, я варю кофе. Она возвращается, переодевшись в чистое, с мокрыми волосами, заправленными за уши. Девушка подавлена и выглядит очень усталой, но спокойной. Руки не дрожат, поведение вполне обычное — в кои-то веки Анна, кажется, чувствует себя в своей тарелке.
Мы относим кофе в гостиную и садимся рядышком на кушетке.
У меня тысяча вопросов, но я не хочу форсировать события. Можно и подождать.
— Наверное, ты думаешь, что я совсем чокнутая, — начинает она.
— Да нет. Ты не чокнутая.
— Иногда, честное слово, я сама не уверена.
— Ты… в смысле… стены…
— Это я их разрисовала? — Анна жмет плечами. — Не знаю. Наверное, я.
Она почти с надеждой смотрит на меня.
— Или, может быть, ты?
— Ну нет, — отвечаю я. — Сто процентов.
И жду продолжения.
— Понимаешь, я не помню. Иногда, когда мне плохо, когда слишком тревожно… — девушка вздыхает. — Тогда я принимаю успокоительное. И пью водку. Не самое лучшее сочетание.
— А-а, — говорю я. — То есть ты сидишь на таблетках?
Я отчасти, шучу, но она вдруг энергично мотает головой.
— Нет! Нет! Я не такая. Я редко пью таблетки… — Анна замолкает. — То есть… я вполне могу жить без таблеток. И без спиртного. Я не… я только… короче, я сейчас это делаю не чаще пары раз в неделю.
Она хмурится.
— Господи, может быть, я и правда становлюсь… да, наверное, надо быть осторожнее. Лишние проблемы мне не нужны.
— Я просто пошутил, — говорю я. — Но если ты действительно потом ничего не помнишь, лучше не смешивать одно с другим.
Я уже собираюсь намекнуть, что кто-то опять наблюдал за мной ночью. Время самое подходящее, чтобы расспросить Анну. Но девушка придвигается ближе и быстро произносит:
— Я хотела извиниться. За то, что со мной нелегко жить. Я… я не хочу показаться грубой. Честное слово, не в моем характере так ужасно себя вести. Просто я нервничаю. Иногда мне так страшно, что я даже не могу на тебя смотреть. Я ужасно боюсь, что люди заглянут в мою душу и поймут, что я напугана. Тогда они будут меня презирать за то, что я такая слабая и глупая. Что я всего пугаюсь…
— Чего именно?
— Ничего… не знаю… я боюсь собственного страха, наверное. Понимаешь?
— Да, наверное.
Анна встает, сует руку в карман, достает какую-то коробочку и смущенно улыбается.
— Вот что я купила. И забыла отдать. Правда, я совсем дура?
— Что это?
— Тебе на день рождения.
— Ты купила мне подарок?
— Заказала через Интернет. Я подумала: как оригинально. И написала поздравительную открытку. Ту самую, которую ты нашел вечером. Я ее потеряла и даже не стала искать, потому что все равно побоялась бы отдать. Я побоялась, что ты подумаешь… — Анна жмет плечами, вкладывает коробочку мне в ладонь и садится. — Не важно. Вот, держи. Поздравляю с днем рождения, хоть и с опозданием.
Я открываю картонный футлярчик. Там лежит крошечный стеклянный куб. Внутри что-то есть, но такое маленькое, что приходится поднести к свету, чтобы разглядеть. Я с удивлением вижу человечка, который стоит на доске для серфинга, согнув ноги и раскинув руки в стороны для равновесия. Вещица просто чудесная. Не знаю, как это, но серфингист и гребень миниатюрной волны сделаны из пузырьков воздуха.
— Здорово, — говорю я, искренне обрадованный. — Идеальная волна. Остановись, мгновение.
— Да, я тоже так подумала.
— Черт возьми, это прекрасно. — В приливе благодарности я, к собственному удивлению, целую Анну, даже не успев задуматься. Просто наклоняюсь и прижимаюсь губами.
Девушка не краснеет, не отступает, не отворачивается. Она смотрит на меня и улыбается, и вдруг я забываю про краску на стене, про таблетки, про пауков. Я думаю лишь об одном: Анна, ты прекрасна.

48

Тим готовит огромную кастрюлю пасты, и они едят на кухне. Анна беззастенчиво втягивает спагетти и смеется, когда Тим рассказывает смешные истории про ресторан — про невозможных клиентов, неприятности на кухне, сварливых поваров, которые бросают работу в самый разгар вечера.
Покончив с едой, они оставляют посуду на кухне и переходят в гостиную. После вечеринки осталось много спиртного, поэтому они распивают на двоих бутылку шампанского. Оба становятся разговорчивы и расслаблены и придвигаются друг к другу все ближе, так что в конце концов уже трутся плечами и бедрами и бесстрашно берутся за руки.
Телевизор включен, но никто его не смотрит. Время от времени Тим и Анна смеются над глупыми рекламами и обрывками диалогов на экране, но большую часть вечера проводят за беседой. Тим рассказывает о родителях и о своей любви к серфингу.
Она тоже кое-что рассказывает. Но ничего особенного. Ни слова о Бенджамене. Но все-таки Тим узнает достаточно. Он расспрашивает об ее проблемах, и Анна, как ни странно, с легкостью откровенничает. Девушка пытается объяснить, отчего вынуждена сидеть дома. Она страшится унижения; когда у нее панический приступ, ей кажется, что она вот-вот умрет.
Анна не испытывает ни боли, ни неловкости. Тим сочувствует, но не покровительствует; очень приятно рассказать ему правду хотя об одной стороне своей жизни и искренне пожаловаться на тяготы. Анне становится легче, когда рассказ окончен, как будто она сбросила лишний слой тяжелой зимней одежды.
Но когда Тим спрашивает, что она делает на чердаке, Анна понимает, что не в силах ответить. Лгать она не хочет, а правду сказать не может. Только не теперь. Она прикусывает губу и отворачивается.
— Ладно, — он берет девушку за руку. — Забудь.
Тим заговаривает о приятных вещах, о музыке, о спорте, об ее любимых фильмах. У них гораздо больше общего, чем она думала. Ненадолго Анна забывает обо всем — о прошлом, о тревогах, о скорби — и позволяет себе поверить, что это правда, что однажды снова придет счастье, что она будет смеяться и целоваться с парнями.
Что однажды она полюбит.

49

В два часа ночи мы поднимаемся наверх. Держимся за руки и шагаем неспешно — нам не хочется расставаться. Мы останавливаемся перед дверью моей спальни.
— Может, зайдешь и составишь мне компанию? — предлагаю я. — Я останусь в шортах, и твоя добродетель не пострадает, обещаю.
— Заткнись, — со смехом перебивает Анна.
— Ну так что?
— Ладно. — Она кивает, прикусывает губу и, кажется, впервые за весь вечер начинает нервничать. — Я только пойду и переоденусь.
Когда девушка уходит, я чищу зубы и надеваю спортивные штаны и футболку. Потом выключаю верхний свет, включаю ночник и забираюсь в постель. Я лежу на боку и жду. Когда Анна возвращается, я пускаю ее под одеяло. Она ложится рядом, вплотную, и поворачивается, прижавшись спиной. Я выключаю ночник и обнимаю Анну.
— Ты в порядке?
— Да, — отвечает она, берет меня за руку и крепко стискивает. — В полном.
— Я тоже.
Я закрываю глаза. Впервые за несколько недель мне плевать на странные звуки и незваных гостей. Я не вскакиваю при каждом шорохе и вскоре уже крепко сплю.

50

Утром, когда я просыпаюсь, Анны нет. Я перекатываюсь на спину и вздыхаю, решив, что девушка сбежала, что при встрече она вновь будет держаться холодно и беспокойно. А значит, мы вернемся на исходную. Но она появляется через минуту с двумя дымящимися кружками кофе.
— Доброе утро, — говорю я, садясь.
— Доброе. — Анна улыбается, протягивает мне обе кружки, взбирается на кровать и устраивается на одеяле, скрестив ноги.
— Так, — начинает она, забирая одну кружку. — Я хочу кое-что сказать.
— Слушаю.
— Боже, как нелегко. — Анна делает глубокий вдох. — Во-первых, вчера все было прекрасно, пойми меня правильно. Я рада, что узнала тебя поближе. Очень приятно проводить с тобой время… и спать. — Анна смущенно улыбается. — Но я должна сказать… пожалуйста, не чувствуй себя ни в коей мере обязанным. То есть… — Она медлит, снова вздыхает, ее щеки алеют. — Ты мне нравишься. Очень нравишься. Но я знаю, что такому, как ты, агорафобия может показаться особенно неприятной штукой. Если тебе не хочется в это впутываться, я пойму. Правда пойму.
Она кладет руку на мое колено под одеялом и, продолжая говорить, водит по нему большим пальцем. Я уже не в силах сосредоточиться.
— Только, пожалуйста, не думай, что меня надо жалеть. Если не хочешь… если я тебе не нравлюсь, я уж как-нибудь переживу, поверь. Я переживала и не такое.
Я мог бы отступить. Извиниться и сказать, что передумал. Анна предоставила мне отличную возможность, и две недели назад я бы так и сделал. Убежал бы за две тысячи миль, чтобы ни во что не ввязываться. Но теперь я решаю плыть по воле волн.
Во-первых, я хочу Анну и хочу заняться с ней любовью. Я задумался об этом накануне, когда Анна меня поцеловала и прижалась грудью, когда я вдохнул чистый запах ее волос. А теперь она гладит мое колено, и, хоть я и понимаю, что она действует без задней мысли, но эффект получается невероятно возбуждающий.
А еще смелость Анны наводит на мысль, что и мне не следует трусить. Она рискует, так почему и я не могу? Во всяком случае, что терять? Чего еще бояться?
Ах да, Лилла. Но хватит вокруг нее плясать. Я все время рядом, когда нужен ей, а в итоге только злюсь и страдаю. Не вполне ясно, отчего Лилла обладает надо мной такой властью, но, несомненно, эта власть разрушительна и опасна. Новый роман, возможно, окажется идеальным противоядием, и я излечусь от одержимости Лиллой.
— Папа говорит, что нужно мыслить открыто и смело пробовать новое, — говорю я.
— Правда?
— Ну, примерно так.
— Вряд ли он имел в виду меня, когда это говорил.
— Понятия не имею, что он имел в виду, — отвечаю я. — Я толкую его слова на свой лад. Меня не пугает твоя агорафобия, мне вообще все равно. Я знаю, что ты поправишься.
Анна улыбается, и при виде огромной счастливой улыбки на лице девушки я смеюсь, беру ее за руку и провожу пальцем по мягкой ладони.
Вообще-то вопросов много. Пауки в постели, разгромленная кухня… кто это сделал, и если она, то зачем? Но я не хочу ни пугать, ни критиковать Анну. Не хочу разрушать хрупкое доверие, которому мы положили начало. Я решаю спросить о Бенджамене. Такое ощущение, что именно он лежит в основе всех проблем. Если я узнаю, что с ним случилось, то пойму многие странные вещи, которые происходят в Фэрвью.
— Можно кое о чем спросить? Про Бенджамена.
Анна перестает улыбаться. Она ничего не говорит, но и не отстраняется и не велит замолчать. Наконец девушка кивает.
— Что с ним случилось?
Ее глаза наполняются слезами. Она выпрямляется и пытается высвободить руку, но я не отпускаю. Тогда Анна начинает плакать. Слезы ручьями текут по щекам, по шее, в вырез футболки, так что вскоре перед покрывается темными пятнами. Она плачет беззвучно и даже не пытается скрыть или вытереть слезы. Анна смотрит в никуда, в какую-то точку за моим плечом, и рыдает не переставая. Как будто, упомянув Бенджамена, я открыл шлюз.
Поначалу я пугаюсь, полагая, что совершил ошибку. Я никогда еще не видел, чтобы человек так плакал. Не знаю, как остановить слезы, как помочь Анне. Но наконец до меня доходит, что это нормально. Не мое дело успокаивать ее или ободрять. Лучшее, что можно сделать, — просто оставаться рядом, пока она плачет.
Не знаю, сколько мы так сидим. Анна плачет очень долго, так что уже спина ноет от неудобной позы, и ладони потеют. Я подаюсь вперед и краем простыни вытираю девушке щеки и губы, продолжая держать за руку, но она не двигается и никак не реагирует. Просто продолжает плакать.
Когда немеет все тело, я уже решаю предложить Анне стакан воды или еще кофе, но она вдруг делает глубокий дрожащий вздох и говорит:
— Он умер полгода назад.
— Ты, наверное, очень его любила.
— Конечно, любила. А как же.
— Вы собирались пожениться.
Это утверждение, а не вопрос. Я уверен, что не ошибся.
— Господи, Тим, нет!
Анна, кажется, раздосадована моей промашкой, и я лихорадочно перебираю варианты. Если Бенджамен не ее парень, тогда кто же он такой, черт возьми?
— Бенджамен не был моим парнем, — продолжает Анна. — Это мой сын.

51

Она не позволяла себе задумываться о Бенджамене с тех самых пор, как он умер. Последовательность событий, которые привели к беременности, рождению Бенджамена и тому ужасному дню, когда ребенка не стало, слишком мучительна, чтобы вспоминать. В ту минуту, когда он умер — когда маленькое тельце сделалось холодным, белым и безжизненным, как камень — дневной свет померк. Это Анна отчетливо помнит. Мир потемнел, и она как будто рассталась с частью души.
Сейчас ей кажется, что месяцы одиночества и молчания сделали свое дело, и поверх зияющей раны наросла новая, хоть и тонкая кожица. Но вспоминать — нестерпимо. Все равно что ковырять рану, разрывать шов, обнажая черную дыру на том месте, где некогда было сердце.

52

— Что? Сын?
Такое ощущение, что голова наполняется свинцом. Слова Анны входят в уши, но не достигают мозга. Я ничего не понимаю.
— Да.
Мы некоторое время молчим, пока я пытаюсь осмыслить услышанное.
— Ты родила сына, и он умер?
— Да.
Хоть я и знал, что с Анной случилось нечто ужасное, смерть ребенка настолько выходит за рамки, что я теряю дар речи и вздрагиваю от внезапного озноба, как будто кто-то провел по моей спине кубиком льда. Я подавляю желание встать и заходить по комнате, сквернословя и пиная стены в попытке сбросить нервное напряжение, которое переполняет тело. Надо дышать ровно, не терять присутствия духа.
По щеке и по шее Анны катится слеза.
— Поверить не… — я качаю головой. — Значит, Бенджамен был твоим сыном?
— И остается им, пусть даже его нет со мной, — отвечает она.
— Анна, Господи… я просто не знаю, что сказать.
— И не говори. Что тут скажешь.
Мы сидим рядом. Анна опять плачет, а я молчу. Действительно, что тут скажешь? Ее беда не укладывается в мой жизненный опыт. Я никогда еще не сталкивался со смертью, но, судя по тому, что я слышал, потеря ребенка — самое страшное, что может случиться. Это немыслимое нарушение мирового порядка.
Глядя, как Анна плачет, я сознаю, какая она красивая и гордая. Она пережила ужасное несчастье. Пока я жил с ней бок о бок, она боролась со своим горем, которое держала в душе, пытаясь в одиночку справиться с огромной бедой. Раньше я считал Анну слабой и от незнания полагал, что девушке просто недостает сил, чтобы побороть тревогу, которая удерживает ее в четырех стенах. А теперь я сознаю, какая она мужественная.
— Я забеременела случайно, — продолжает Анна, вытирая лицо рукавом. — Был такой шок, когда я узнала. Мама и папа умерли, я осталась одна…
Она снова всхлипывает и тяжело вздыхает. А потом начинает рассказывать.

53

Ей было восемнадцать, она лишь несколько месяцев назад закончила школу. Слишком молода, чтобы заводить детей…
Поначалу положительный результат теста показался Анне шуткой, бредом. Она истерически захихикала, когда увидела две полоски. Затем разрыдалась. А когда вытерла слезы и умылась, то решительно зашагала в аптеку за новым тестом.
Она не ходила к врачу. Не говорила Маркусу и Фионе. Перестала пить спиртное и почти отказалась от кофе. Это было несложно, потому что ее в любом случае тошнило от того и другого, и невыносимым казался даже запах. Маркус и Фиона ни о чем не подозревали: Анна брала бокал вина и попросту «забывала» его выпить, а они смеялись над тем, какая она рассеянная. Свою усталость и желание пораньше лечь спать она объясняла постоянным недомоганием.
Анна не нарочно скрывала беременность, просто она ничего не делала. Когда девушка наконец пошла к врачу, она была уже на шестнадцатой неделе.
— Еще не поздно сделать аборт, — сказал врач. — Но будет немного сложнее. Вам, возможно, придется лечь в клинику.
— Но я не знаю, что делать! — Анна потрогала живот. — Я пока не решила.
Доктор добродушно улыбнулся и положил руку ей на плечо.
— А по-моему, решили.
На следующей неделе она впервые почувствовала, как шевельнулся ребенок. Легкий трепет, как будто в животе вспорхнул мотылек.
Еще через неделю Анна рассказала Маркусу и Фионе.
— О Господи, — ахнул Маркус.
— На каком ты месяце? — спросила Фиона, пристально глядя на живот Анны.
— На четвертом. Почти восемнадцать недель.
— То есть ты…
— Да, я намерена рожать, — сказала Анна. — Я твердо решила. Он родится в июне.
Маркус не проронил ни слова. Он кашлянул и сел, потом снова встал, подошел к окну и уставился на улицу.
Фиона раздраженно взглянула на брата, вздохнула и повернулась к Анне.
— Если честно, я просто поверить не могу, — произнесла она, нахмурившись. — По-моему, ты поступаешь легкомысленно. Ты… ты еще слишком молода.
Подруга долго читала нотацию и объясняла Анне, как ей придется трудно, ведь ребенок изменит всю ее жизнь. Анна не перебивала. Она знала, что Фиона волнуется, а вовсе не злится и не осуждает. Пока та говорила, девушка пыталась поймать взгляд Маркуса, чтобы намекнуть — глазами, улыбкой — что ему не о чем беспокоиться. Фионе необязательно знать. Хотя Маркус никогда не говорил этого прямо, Анна догадывалась, что он боится неодобрения сестры. А Фиона уж точно не одобрила бы поступка Маркуса.
Анне хотелось скрыть правду и ради собственного благополучия. Она слишком дорожила дружбой с Фионой и Маркусом, чтобы рисковать ею. Она надеялась и впредь спокойно хранить секрет, не нарушая статус-кво.
Анна и Маркус никогда не заговаривали о ночи, которую провели вместе. Ни одного намека. С тех пор они не стали ближе или хотя бы откровенней. Как будто между ними вообще ничего не произошло. Анна не обижалась. Она знала, что Маркус всегда такой, что скрытничает он вовсе не из-за нее — просто он слишком самодостаточен, чтобы нуждаться в подобных отношениях. Однажды он сказал Анне, что не понимает романтической любви. Анна, в общем, не возражала. Ей нравилось, как они дружили втроем, а более близкие отношения с Маркусом без нужды изменили бы положение вещей. Ребенок ведь не помешает. Да, он от Маркуса, но какая разница? Никто не узнает. Они сохранят секрет. Им необязательно признавать это даже между собой.
— А где отец? — наконец спросила Фиона. — Что он думает?
— О… — Анна беспечно отмахнулась, старательно не глядя на Маркуса. Она надеялась, что не покраснела. — Отца нет. Он не хочет заводить семью. Он… не из таких. Не сочтите меня легкомысленной, но это правда не важно.
Фиона опять вздохнула, и Анна подумала, что сейчас подруга начнет спорить, выяснять, кто отец, и твердить, что он должен разделить ответственность. Но та подошла, встала за стулом Анны и положила руки на плечи девушке.
— Я знаю, что тебе страшно, — сказала Фиона. — Но мы здесь. Мы с тобой. Ты не одна.

Фиона и Маркус переехали к ней, и следующие несколько недель были самыми счастливыми в жизни Анны. Фэрвью преобразился. Маркус и Фиона помогли Анне выкрасить спальню в красивый успокаивающий светло-зеленый цвет. Они повесили новые занавески и купили кое-какие вещи для ребенка. Белую кроватку, красивое постельное белье, мягкий стул, погремушки и кольца.
Шло время, и Анна становилась все полнее и медлительней. Она много спала и с удовольствием бездельничала — ничего не делала, только ждала. Ждала, когда Маркус и Фиона вернутся с работы и составят ей компанию; ждала выходных, когда можно будет поиграть в крестословицу и неторопливо погулять. Ждала, когда наконец родится ребенок.
Анна и Маркус никогда не заговаривали о том, кто отец малыша. Но Анна не сомневалась, что Маркус в курсе. Когда ребенок начал лягаться, Анна настояла, чтобы Маркус положил руку ей на живот. Поначалу он отказывался, стеснялся и ежился, но потом уступил, прикоснулся к туго натянутому животу и подождал. Анна увидела, как у него глаза полезли на лоб, и при виде столь явного изумления она рассмеялась. Когда ребенок подрос и стало видно, как он брыкается внутри, Маркус охотно клал руку Анне на живот, когда та предлагала. Он смотрел на нее как на чудо, как будто до сих пор ни одна женщина в мире не беременела. Пусть даже Анна не сделала ничего особенного — более того, даже не предохранялась, когда занималась любовью: под взглядом Маркуса девушка чувствовала себя особенной. Она гордилась собой.

Схватки начались днем, застав Анну врасплох. Она не сомневалась, что это произойдет ночью, в спальне. Но схватки начались в магазине, кода она покупала детскую одежду — крошечные футболки и носочки, такие маленькие, что непонятно было, как они налезут на настоящего ребенка. Сначала заболела спина; хотя от боли Анне пришлось остановиться и сделать глубокий вдох, она решила, что потянула мышцу или неудачно повернулась. До полного срока оставались еще две недели, и Анна никак не ожидала, что ребенок появится на свет раньше времени. И уж точно не думала, что почувствует это спиной.
Боль не утихла, пока она шла по магазину. Во время схваток Анне приходилось останавливаться и выжидать, прижимая ладони к спине и глубоко дыша. Они условились, что она позвонит Фионе, когда начнутся роды, и та отвезет ее в больницу, но Анна захотела поговорить с Маркусом. Она набрала его рабочий телефон.
— Кажется, началось, — сказала она, когда он взял трубку. — По-моему, я рожаю.
— Где ты? — спросил он. — Я сейчас приеду.
Он отвез Анну в больницу. По пути она убедилась, что это фальстарт и нужно отвезти ее домой, но, как только они припарковались и зашагали к столику дежурной, Анну скрутила такая невероятная боль, что она остановилась и привалилась к Маркусу. Боль не отпускала целую вечность, Анне было так скверно, что она решила: роды закончатся быстро. Но процесс только начался, и боль продолжалась часами, не ослабевая, вплоть до самого вечера.
— Я не могу рожать, когда так больно! — крикнула она во время короткой паузы между схватками. — Слишком больно! В чем дело?
Но акушерки, со спокойными звучными голосами и неприятно самодовольными лицами, заверили, что все нормально.
— Я не могу! — завопила Анна на рассвете, когда сменились сиделки. — Хватит! Я хочу домой!
Через час появился Бенджамен и громко заплакал. Анна потянулась к ребенку, и боль словно по волшебству прекратилась. Внезапно она прониклась любовью к акушеркам, к Маркусу и Фионе, к целому свету. А главное, к своему новорожденному сыну.

54

Когда она рассказывает о рождении и короткой жизни Бенджамена, то зримо меняется. Анна становится мягче, откровенней, ее глаза сверкают гордостью и счастьем. Как бы ни было мимолетно все это, приятно за ней наблюдать — лицо девушки ясно и свободно от тревоги, как будто она позабыла о пережитых страданиях. Но тут она переходит к следующему этапу, к смерти Бенджамена, и тут же горбится, мрачнеет, заламывает руки. И в глазах остается только боль.

55

В тот день, когда Бенджамен утонул, стояла ясная солнечная погода. Было достаточно тепло, чтобы открыть окна, впустить в дом свежий воздух. Бенджамену исполнилось восемь недель — и все это время Анна прожила, непрерывно удивляясь. Она и не думала, что любовь бывает настолько всепоглощающей. Не подозревала, с какой охотой будет каждую минуту дня и ночи посвящать заботам о каком-то человеческом существе.
Она проводила целые часы, разглядывая ребенка и удивляясь крошечному тельцу, ручкам и ножкам, глазам, невероятной улыбке.
Хотя, с одной стороны, дел у Анны прибавилось, она больше суетилась и почти не отрывалась от Бенджамена, в то же время девушка чувствовала себя свободной и раскрепощенной. Она как будто совершенно перестала думать о таких привычных вещах, как время, учеба, уборка. Она существовала исключительно ради Бенджамена. Спала, когда спал он. Просыпалась, когда он нуждался в матери. Анна повсюду носила сына с собой и часами сидела на одном месте, укачивая его или ласково поглаживая. Она бродила по дому в просторной футболке и длинной юбке, собрав волосы в пучок на макушке. Грудь у нее стала больше, она набухла молоком, и Анна казалась себе щедрой, красивой, чувственной, женственной. А еще — сильной, на все способной и невозмутимой.
Тем утром Бенджамен капризничал и нервничал. Анне с четырех часов не удавалось присесть; когда приехал Маркус, она страшно обрадовалась.
— Пойдем гулять, — предложил Маркус, открывая дверь и впуская в дом тепло. У него было на редкость хорошее настроение. Обычно он держался серьезно и официально — не ворчал, но уж точно не лучился радостью. Когда Маркус веселился, окружающие невольно откликались.
Анна рассмеялась.
— Ладно. Отличная идея.
Маркус присел на корточки рядом, оказавшись вровень с Бенджаменом, и заговорил особым голосом, которым всегда обращался к малышу:
— Ну, пойдем на улицу, парень? Посмотрим, какая погода. Хочешь глянуть, в каком красивом месте тебе повезло родиться?
Фиона приехала чуть позже; пока сестра ела мюсли, Маркус спросил, чем бы ей хотелось заняться.
— Давайте съездим на пароме в ботанический сад и устроим пикник, — предложила та.
— Пикник — это здорово, — сказала Анна. — Но только без парома. Если Бенджамен расплачется, будет досадно.
— Пойдем на пруд.
— Мы все время туда ходим. Давайте придумаем что-нибудь новенькое, — попросила Анна. — У нас же есть машина.
— Я знаю отличное место, — сказал Маркус. — Сто лет там не был. Там много тени. Ты, Фиона, погуляешь, а мы поваляемся на травке.
Фиона взялась готовить сандвичи, а Анна пошла наверх собираться. Она была до смешного взволнована, потому что почти не выходила из дому с тех пор, как родился Бенджамен. Девушка носилась по комнате, бросая в сумку крем от загара, солнечные очки, подгузники и присыпки. Шляпу для себя, панамку для ребенка.
Маркус сел за руль; добравшись до набережной, они скатили коляску по лестнице на площадку для пикника и расстелили покрывало под деревом. Они ели сандвичи и виноград, пили холодный апельсиновый сок. Фиона читала, а Маркус лежал на спине, закинув руки за голову, и дремал. Анна покормила Бенджамена, потом легла на траву рядом с ребенком и стала показывать ему травинки, гладкие камушки, листочки. Спустя некоторое время Фиона отложила книжку и сказала, что хочет прогуляться.
Рядом жарила барбекю большая шумная семья. Там было много детей в возрасте от двух до пятнадцати лет, и все они кричали и смеялись. В другое время шум рассердил бы Анну, но, став матерью, она научилась понимать детей и сознавать, насколько они важны. Она наблюдала, как мать ласкает одного из малышей и ласково похлопывает по попке, прежде чем отослать его играть. Женщина казалась усталой, но счастливой. Анна улыбнулась и представила, что однажды у нее тоже будет большая семья, и тогда она научится наслаждаться шумом и хаосом.
На одеяло упал мяч, чуть не стукнув Бенджамена по голове. Тут же подбежал мальчик, запыхавшийся и красный, схватил игрушку и убежал, не извинившись и даже как будто не заметив вторжения на чужую территорию. Он наступил на покрывало, едва не опрокинув стаканчики с соком, и Анна мгновенно вспыхнула от такого пренебрежения и беспечности, но тут же в душе рассмеялась при мысли о том, как быстро новообретенное умиротворение уступило место гневу.
Бенджамен вскоре закапризничал; Анна поняла, что малыш устал и хочет спать. Она снова покормила его и уложила в коляску. Но мальчик не успокаивался. Он сжимал кулачки и хныкал, старчески наморщив личико.
— Мы погуляем, — сказала Анна Маркусу.
— Угу, — отозвался тот, не открывая глаз.
Анна удивилась, как тяжело толкать коляску по высокой траве. Коляска была дорогая, но предназначенная для прогулок по городу, по ровному асфальту, а не по земле. Она двигалась с трудом, чересчур маленькие колесики застревали в траве, в них попадали камушки, а когда Анна останавливалась, Бенджамен плакал. Девушка подумала, что он успокоится, если катить коляску не останавливаясь, но, когда она выбралась на ровный бетонный причал, ребенок закричал еще громче. Она порылась на дне коляски в поисках соски, но не нашла. Бенджамен ревел не умолкая.
— Прости, малыш. Сейчас найду твою соску.
Возвращаться с коляской было слишком тяжело, поэтому Анна оставила ее на причале, а сама побежала обратно на полянку. Она быстро осмотрела покрывало, корзинки и пакеты с едой, но тщетно.
— Я сбегаю к машине, — сказала Анна. — Последи за Бенджаменом, ладно?
Маркус не ответил, не открыл глаза, только поднял руку в знак того, что услышал.
Анна схватила ключи и бегом поднялась по лестнице на парковку. Найдя соску, завалившуюся за детское креслице, она облегченно вздохнула, заперла машину и зашагала назад.
Она сразу заметила пустое место там, где прежде стояла коляска, но сначала даже не испугалась, вообще ничего такого не подумала. Анна повернулась, полагая, что Маркус пошел погулять с Бенджаменом или вернулся с ним на полянку для пикников.
Лишь когда она посмотрела с причала вниз и заметила, что из воды торчит знакомая черная ручка коляски, похожая на клюв экзотической птицы… вот тогда Анна побежала со всех ног.

56

Теперь понятно, отчего она грустит, боится, живет в уединении.
— Анна, Господи… он утонул? — я качаю головой. — Бедный малыш. Бедная ты.
Я удерживаю слова, которые просятся на язык. «Только не вини себя». Потому что сказать это — значит распахнуть шлюзы и признать нечто слишком страшное — Анна чувствует собственную вину. Ответственность за случившееся. Что ее терзают муки совести.
С Бенджаменом произошел несчастный случай, дурацкий несчастный случай, чудовищный инцидент, которых полно в жизни, и все-таки я не сомневаюсь, что Анна корит себя.
— Можно я тебе кое-что скажу? — спрашивает она, не поднимая глаз. — Я никому еще этого не говорила.
— Ну конечно.
— Я всегда гадала… что на самом деле произошло в тот день.
— То есть?
— Причал был почти не наклонный. Я даже не сразу заметила, что он спускается к воде. Только потом, уже после всего. И я поставила коляску боком к воде, лицом к полянке для пикников — в ту сторону, откуда пришла. Просто остановилась и поставила ее, не разворачивая… — девушка вздыхает и отбрасывает волосы с лица. — И тормоз я тоже опустила, Тим. Клянусь. Я никогда об этом не забывала, честное слово. Я так боялась, что с ребенком что-нибудь случится. Я помню, что опустила тормоз. Нажала ногой на рычаг, и он щелкнул, когда встал на место.
Я внимательно наблюдаю за ее лицом.
— Я никогда и никому об этом не говорила, потому что подумала, что нет смысла… но в тот день там была та, другая семья. Большая семья с кучей неуправляемых детей. Может быть, кто-нибудь из них, чисто случайно или заигравшись, не знаю… вдруг кто-нибудь толкнул коляску, поднял тормоз, развернул ее к воде и так далее. А потом они увидели, как коляска скатилась в воду, испугались и убежали. Сам знаешь, как ведут себя дети, когда боятся.
— Ты напрасно молчала, Анна, — говорю я.
— Но нельзя же обвинять кого попало, правда? В конце концов я сама виновата. Даже если кто-нибудь другой поднял тормоз, врезался в коляску или даже столкнул ее с причала. Я оставила Бенджамена в опасном месте. Я мать. Я за него отвечала.
— А Маркус? Ты ведь попросила присмотреть за Бенджаменом.
— Он задремал. Я должна была убедиться, что он меня хорошо слышал и понял. Нельзя быть такой беспечной. И что толку, даже если я переложу вину на кого-нибудь другого? Бенджамен погиб, его не вернуть. Виновата я или нет, Бенджамена не стало.

57

Он не отвел глаз, не смутился. Его взгляд остается прямым и открытым.
Он ей верит.
Что бы Анна ни говорила и как бы ни была уверена, что мнение окружающих ничего не изменит, сознание того, что Тим ее не винит, наполняет девушку приятным теплом и приносит неимоверное облегчение. Напряжение, которое обычно держит Анну в плену и заставляет бояться, слабеет. Она всей кожей чувствует приятное тепло, сердце раскрывается навстречу радости, непривычной и всеобъемлющей.

58

— Пойдем. Я хочу тебе кое-что показать, — говорит она, встает, протягивает руку, и по ее лицу я понимаю, что Анна хочет отвести меня на чердак.
В одном углу стоит детская кроватка. Рядом — большое кресло. Кроватка застелена мягким одеяльцем, над ней висит яркая подвеска с желтыми уточками и красными шариками. Сбоку — комод, на котором стоят многочисленные фотографии в рамочках. Анна с ребенком на руках. Портреты Бенджамена.
Анна подходит к кроватке и заводит подвеску. Уточки начинают кружиться, звучит тихая колыбельная.
— Я просто прихожу сюда и сижу. — Она опускается в кресло. По лицу девушки снова текут слезы. Анна испускает дрожащий вздох. — Я притворяюсь, что Бенджамен вот-вот проснется. Что ничего не случилось. Что он не умирал. Иногда даже самой удается поверить. На несколько секунд. Иногда у меня возникает удивительно радостное ощущение, как будто я самая обыкновенная мать, которая ждет, когда малыш откроет глазки. И тогда я почти счастлива. Ради таких моментов стоит жить… — Она берет одеяльце, прижимает к лицу, закрывает глаза. — Я раньше чувствовала запах сына. Долго-долго. Теперь он выветрился. Но все-таки одеяльце напоминает мне о Бенджамене.
— Ты часто здесь бываешь? — спрашиваю я.
Анна кивает.
— Я в любом случае почти всегда одна, с тех пор как уехали Фиона и Маркус. Так почему бы и нет?
— А отчего они уехали? Ты ведь нуждалась в помощи. На их месте я бы побыл с тобой.
Некоторое время она молчит. Не поднимая глаз, складывает одеяльце вдвое и разглаживает ткань.
— Конечно, они хотели помочь. Не сомневаюсь, что хотели. Но вряд ли Фиона выдержала бы. Я чуть не сошла с ума, когда Бенджамен умер, мне было очень плохо. Представь себе мое нынешнее состояние, помноженное на десять. Только вообрази, каково жить с таким человеком день за днем.
— Да уж, непросто, — отвечаю я.
— А теперь представь себе, что ты Фиона. Человек, который ненавидит проявления эмоций даже на нормальном уровне. Маркус пытался мне объяснить. Он сказал, что у них было очень беспорядочное детство, и теперь, став взрослой, Фиона старается всегда контролировать ситуацию вплоть до мелочей. Ну а скорбь контролировать нельзя. И нельзя даже по-настоящему помочь человеку, который потерял близких. — Она грустно усмехнулась. — Наверное, Фиона испугалась, что моей депрессии не будет конца. Она решила, что бесполезна.
— Да, наверное, я понимаю. Но… раз уж я начал задавать вопросы…
Я замолкаю. Анна поднимает голову.
— Продолжай.
— Зеленая комната. Она раньше была твоей? Там спали вы с Бенджаменом?
— Да, — говорит она. — Фиона и Маркус помогли мне с ремонтом.
— И ты перебралась в комнатку поменьше, когда он умер?
— Я не могла больше там находиться. Не могла спать. Поэтому я заняла старый отцовский кабинет, — объясняет Анна. — Остальные комнаты казались слишком большими и пустыми.
— А ты никогда не думала переехать отсюда? — осторожно спрашиваю я. — Продать Фэрвью и купить что-нибудь поменьше?
Анна качает головой.
— Нет. Это дом Бенджамена. Здесь он жил. Я не могу отсюда уехать.
Некоторое время мы молчим, и я гадаю, что будет дальше. Что делать, если человек сломлен и печален? Все слова кажутся неуместными. Анна пережила огромное глубокое горе; мы как будто живем в двух совершенно разных мирах. У нас общие язык и культура, но это лишь верхушка айсберга. Внутри Анна совсем иная, чужая, и я напуган. Раньше я прекрасно понимал, чего хочу от нее — секса — но теперь мои желания кажутся неуместными и немыслимыми, даже жестокими.
Должно быть, она ощущает мое смущение, что встает, берет меня за руку и смотрит прямо в глаза. Выражение лица у девушки искреннее и пылкое.
— Тим, можно я попрошу об одной услуге?
— Не вопрос.
— Ты не… — Анна замолкает и вздыхает. — Ты стал иначе ко мне относиться. А я этого не хочу. Честное слово, не надо. И толку все равно никакого. Да, я грущу. Допустим. Мой ребенок умер, поэтому я буду грустить всегда. Но ведь в моей жизни есть и другие вещи. Я по-прежнему девушка, и вчера я вспомнила об этом и впервые со смерти Бенджамена развеселилась. Да, то, что я рассказала, очень грустно и серьезно, но, пожалуйста, забудь о моих бедах хоть ненадолго. Я хочу радоваться. Хочу поцеловать тебя. Хочу вернуть приятные минуты. Вчера вечером я ощутила себя живой как никогда… поэтому, пожалуйста, перестань смотреть на меня как на калеку и посмотри, как вчера — как будто я тебе нравлюсь, как будто я привлекательная…
Она делает глубокий вдох и улыбается. Щеки раскраснелись, глаза влажные. Анна кажется редкостно красивой.
— Ты правда мне очень нравишься, — говорю я. — И ты очень привлекательная.
— Тогда поцелуй меня, — просит Анна.
И я целую.

59

Они возвращаются в комнату Тима. Движутся медленно, осторожно, обоим поначалу неловко, хотя они и пытаются изображать уверенность. Тим и Анна раздеваются, забираются под одеяло, и, как только они погружаются в уютную теплоту, неловкость исчезает. Они придвигаются ближе, прижимаются, целуются. Торопиться некуда. Они часами трогают и целуют друг друга. Анна не открывает глаз, чтобы сосредоточиться на ощущениях. На том, как Тим прикасается пальцами к ее животу, как целует шею. На соленом запахе его кожи, на колючей щетине. Когда она все-таки открывает глаза, то видит, что Тим улыбается; зелено-карие глаза лучатся морщинками в уголках, а на лице выражение удивления и восторга.
Она временно счастлива, увлечена моментом. Анна вспоминает, что такое дарить радость и получать удовольствие. Что такое ощущать себя живой.

60

На следующее утро я просыпаюсь поздно. Анна еще спит. Она свернулась клубочком, лежа на боку лицом ко мне. Лицо у девушки умиротворенное, губы слегка раздвинуты, словно в улыбке, и я радуюсь — радуюсь оттого, что сделал ее счастливой. Я встаю как можно тише и иду на кухню варить кофе.
Я автоматически совершаю знакомые действия, в то время как мысли упорно возвращаются к событиям минувшего вечера. Я, разумеется, не девственник, и не скажешь, что для своего возраста особенно неопытен, но в постели с Анной я пережил откровение. Я никогда еще не занимался любовью так долго, неспешно и вдумчиво. Никогда еще так не заботился о партнере. Никогда не сознавал, каким прекрасным и преображающим может быть секс.
Когда я отношу кружки наверх, Анна уже сидит, подоткнув простыню под мышки. Она улыбается и впускает меня под одеяло.
Как ни странно, Анна, обнаженная и уязвимая, кажется на удивление открытой и спокойной.

Мы полдня проводим в постели. Потом приходят маляры, чтобы перекрасить стенку в коридоре, и приходится встать, чтобы впустить их, но я тут же возвращаюсь в спальню, оставив рабочих внизу. Я поднимаюсь лишь для того, чтобы принять душ и отправиться на работу. Прихожу в ресторан в четыре, как минимум на час позже положенного, и понимаю, что на кухне я один, а сделать нужно много. Но после секса я как под кайфом и все успеваю в рекордное время. За работой я думаю об Анне, о том, как мы провели утро и ночь, о том, что вечером, возможно, повторим. Каждый раз при этой мысли в животе приятно щемит.
Я замечаю, что отец наблюдает за мной, стоя в дверях кухни. Ловлю себя на том, что напеваю под нос и ухмыляюсь, как дурак.
— А у тебя отличное настроение, — говорит папа.
— Хорошо покатался перед работой, — вру я. Нет особых причин лгать, но наши с Анной отношения еще слишком новы. Я не хочу об этом говорить и выставлять напоказ раньше времени.
— Да? — он, кажется, удивлен. — И где же ты катался?
Только тогда я вспоминаю, что, когда я шел на работу, дул сильный береговой ветер, поэтому на северном побережье волны наверняка были никуда не годными.
— На Ди-Уай, — отвечаю я. — Оказалось не так уж плохо. Там перед клубом приличный берег.
— Я серьезно, — настаивает отец. — С кем ты ходил?
— Так, с приятелями. — Я отворачиваюсь, потому что лгать неприятно.

В разгар вечера, когда на кухне жарко, а руки заняты, на мобильник приходит сообщение. Я достаю телефон — на тот случай, если оно от Анны.

«Тим, прости, Лилла».

Я убираю телефон и принимаюсь за работу. Следующая эсэмэска приходит через пару минут.

«Я все время об этом думаю. Признаю, что вела себя неуместно. Мне очень стыдно, честное слово. Лилла».

Я по-прежнему занят и не могу оторваться, а потому отвечаю не сразу. Когда я наконец достаю телефон, эсэмэсок уже три.

«Хватит меня мучить. Я прошу прощения за то, что вела себя как полная дура. Давай обо всем забудем и помиримся, ладно?»

«Я тебя не мучаю,

— отвечаю я. —

Я на работе, мне некогда».

«То есть ты не сердишься?»

«Прощаю в последний раз».

«Я тебя люблю. Спасибо. Еще раз извини».

После работы я прибираюсь тщательней, чем обычно, и в половине одиннадцатого уже готов уходить. Как только я выключаю свет на кухне, телефон опять гудит. Снова сообщение от Лиллы.

«Ты еще на работе? Заходи в „Стейн“. Я сижу там. Угощаю пивом».

Тут я соображаю, что впервые готов сказать Лилле «нет». Она утратила надо мной власть. Помешательство прошло. И внезапно становится ее жаль, невзирая на всё то, что она наговорила и сделала.

«Что случилось?»

«Так, разное. Надо обсудить несколько дел. Это ненадолго, обещаю».

Лилла сидит в углу бара, с пивом в руках. На столе стоит второй стакан.
— Пей, — предлагает она.
Я сажусь напротив.
— В чем дело?
Она вздыхает.
— Не надо, не говори. Я угадаю. Ты рассталась с Патриком?
Лилла кивает. Нижняя губа дрожит, глаза стекленеют, но она не плачет. Лилла не из тех, кто легко распускает нюни.
— Эта мразь мне изменяла.
Я стараюсь не выказывать радость.
— Я подозревала, что дело нечисто, — продолжает Лилла. — Он странно себя вел, когда я вчера пришла домой. Очень странно. У меня возникли подозрения. Шестое чувство, или как там. И я оставила в машине мобильник с включенным диктофоном. Патрик вечно куда-то ездит и кому-то звонит. Он говорит, что это все по работе, но я наконец его полностью разоблачила. — Она хлопает ладонью по столу. — Вот ублюдок. Я записала разговор. Он сказал своей бабе, что ждет не дождется, когда она разденется.
— Ты тайком записала разговор Патрика? Ого. Вижу, вы друг другу полностью доверяете.
Лилла закатывает глаза.
— Да, записала. Он мне изменял. И я не думаю, что в этой ситуации стоит критиковать именно меня. — Лилла роется в сумочке, вытаскивает мобильник и начинает нажимать на кнопки. — Хочешь послушать?
— Нет, спасибо.
Я предпочитаю не указывать Лилле на ее собственное лицемерие. Лежачего не бьют.
— Да, дело дрянь. Но без Патрика тебе будет гораздо лучше.
— Да уж, — отзывается она. — Я, впрочем, не ожидала от тебя особого сочувствия. Особенно после того, что было.
Я молчу. Не собираюсь лить бальзам ей на раны.
— Кстати говоря, я была не права и сожалею, — продолжает Лилла. — Я вела себя как последняя стерва.
— Да, — подтверждаю я. — Как стерва. А главное, зачем?
— Сама не знаю. — Лилла разглядывает свой стакан и отпивает пива. — Я вчера весь вечер об этом думала. Господи, ты бы знал, Тим, какой был поганый вечер. Я страшно поругалась с Патриком, поэтому пришлось ночевать у матери. А там я никак не могла заснуть, потому что в голове крутилась всякая мерзость.
— Да?
— Хотя, понимаешь, я не так уж расстроилась из-за Патрика. В смысле, я знала, что рано или поздно мы расстанемся. Больше я огорчилась из-за того, что мы поссорились с тобой. Я себя отвратительно чувствовала, когда вспоминала наш разговор. Честно говоря, я уже думаю, что провернула эту штуку с диктофоном, чтобы обвинить Патрика хоть в чем-то и перестать думать о собственном поведении.
Она отхлебывает еще пива. Когда Лилла поднимает голову, у нее на глазах я вижу слезы. Она слабо улыбается.
— Ты оказал мне большую услугу. Заставил задуматься. И я действительно должна перед тобой извиниться.
Я качаю головой и собираюсь сказать, чтобы она перестала, но тут Лилла берет меня за руку.
— Нет. Послушай. Я должна кое-что сказать.
Она подается вперед.
— Вчера я никак не могла заснуть. Сначала жалела себя, думала, что теперь я бездомная, одинокая, брошенная, что жизнь несправедлива, что ты злюка, а Патрик просто дерьмо. А потом, даже не знаю почему, вдруг вспомнила, что сказала наша директриса, когда я чуть не вылетела из школы за ту шутку, которую сыграла с Келли Патленд.
— Какую шутку? — спрашиваю я. — И никакой Келли я не помню.
— Не важно. Главное здесь то, что сказала директриса. Она предупредила: если я не одумаюсь и не начну обращаться с людьми как положено, то рано или поздно получу по заслугам. Она сказала, что я эгоистка, которая думает только о себе, что мне нужно поучиться сочувствию. Господи, Тим, было так ужасно это выслушивать. Очень тяжело, обидно и больно. Короче говоря, вчера я не спала до утра и думала, думала. Знаешь о чем? О том, как я обращалась с Патриком. Я ведь так и не смогла к нему привязаться, все время искала кого-нибудь получше. Как обычно. Вечно кажется, что у соседа трава зеленее. А потом я вспомнила, как обошлась с Анной и поссорилась с тобой, и в конце концов у меня случилось… ну, что-то вроде прозрения, наверное, я поняла, что была страшно несправедлива к Анне. Я лежала и представляла себя на ее месте. Понимаешь? Я пыталась пробудить в себе сочувствие… — Лилла вскидывает руки. — Знаешь, мне и правда очень повезло. Я психически здорова. Анна в такой безнадежной ситуации, Тим, что я даже не представляю, каково ей. Ну, ты убедился, что я раскаиваюсь?
Я закатываю глаза.
— Хватит самобичеваний, Лилла. И не беспокойся, Анна не настолько безнадежна, как ты думаешь. На самом деле она…
— Не важно, — перебивает Лилла. — Правда не важно. Главное, я хочу извиниться. Ты был прав, я нетерпимая стерва. Прости.
— Проехали, — я жму плечами. — Спасибо.
— И еще кое-что. Давай решим один вопрос.
— Какой?
— Он касается того, что ты мне сказал. Тогда, в постели. После вечеринки. — Лилла сжимает мою руку. — Ты опять-таки был прав. Я придерживала тебя, чтобы потешить самолюбие, точь-в-точь как ты сказал. Я видела, что ты меня не совсем разлюбил, а потому, наверное, хотела, чтоб ты и дальше оставался рядом, просто на всякий случай. Это очень приятно, понимаешь? Как большое теплое одеяло. Но сейчас я понимаю, что поступила нечестно. На самом деле я тебя дразнила и не думала о том, чтобы снова сойтись. Я отвратительно себя вела. Тем более что сама знала, что предпочту дружбу и больше ничего. Ты имеешь право знать. — Лилла переводит дух. — Прости, Тим, мне правда очень жаль.
Ее признание, которое несколько дней назад всерьез ранило бы мои чувства, сейчас проходит почти незамеченным, и я удивляюсь, что не чувствую боли. Удивляюсь собственному равнодушию.
— Хорошо. Извинения приняты.
Лилла, кажется, удивлена.
— И все?
— В смысле? А чего ты еще ожидала?
— Ну, не знаю. Чего-то большего. Ты ведь страшно разозлился. Хотя я, разумеется, заслужила.
Я жму плечами, беру стакан и пью пиво. Несмотря на так называемое прозрение и настойчивые заверения в том, что она желает измениться, Лилла явно недовольна моим равнодушием. Разумеется, она предпочла бы, чтобы я разрыдался и стал умолять ее вернуться. Лилле не нравится, что я с готовностью ставлю точку.
— Так, — говорю я, порываясь поскорей уйти, вернуться к Анне. — Что еще? Ты сказала, что хочешь обсудить несколько дел.
— Да. — Она выпускает мою руку, садится прямо и откашливается. — Окажи мне одну услугу.
— Какую?
— Разреши несколько дней у тебя пожить.
Я смеюсь. Иногда нахальство Лиллы невольно восхищает.
— То есть у Анны?
— Ну да, у Анны. Можно? Всего на пару недель.
— Ты ведь говорила, что это дыра.
— Не говорила. Я могла сказать, что там странно или жутко. Или холодно. Но я совершенно точно не называла Фэрвью дырой!
Я наблюдаю за ее лицом и неторопливо потягиваю пиво.
— Послушай, я осталась без крыши над головой! В одной квартире с Патриком оставаться нельзя. Только не сейчас. А если я еще поживу у мамы, то скоро лягу в психушку. Ей-богу, сойду с ума. Я провела там всего одну ночь и уже на грани убийства.
Лилла подается вперед.
— Ну же, Тим, я ведь тебе помогла. Ты жил у нас, когда вернулся из Индонезии, хотя это был далеко не идеальный вариант. Мне нужно где-то пожить, пока я все не улажу. Пару недель, не больше. Да, да, если придется поунижаться перед Анной, я готова, потому что и правда сожалею. Я попрошу прощения.
— Сомневаюсь, — отвечаю я.
— Почему? Я признаю свою вину. Не сомневаюсь, что Анна…
— Нет, — перебиваю я. — Я хочу сказать, что тебе не придется унижаться. Анна вряд ли вспоминала об этом с того самого дня. Мы с ней были слишком заняты.
Лилла внимательно смотрит на меня.
— То есть у вас действительно роман?
— Полагаю, что да.
— В каком смысле «полагаю»? Вы пара или нет?
— Да, я думаю, что мы пара.
— Ты сказал, что Анна пережила нелегкие времена, — настойчиво продолжает Лилла. — Что же случилось?
Я качаю головой.
— Не скажу. Не твое дело. Если хочешь узнать об Анне больше, расспроси ее сама.
Лилла начинает упрашивать, клянется молчать и проявить сочувствие, но я держу рот на замке. Пока мы допиваем пиво, я перевожу разговор на другие темы — работа, погода и все такое. Лилла предлагает остаться и выпить еще, но я говорю, что пора идти. Прощаюсь, обещаю поговорить с Анной сегодня же и немедленно возвращаюсь в Фэрвью.

Анна испугана просьбой Лиллы, что неудивительно, но я передаю ее слова и извинения. Некоторое время девушка молчит, а потом соглашается. Я пишу Лилле и говорю, что она может пожить в Фэрвью, после чего отбрасываю телефон в сторону и полностью переключаюсь на Анну, такую теплую, мягкую и готовую ко всему.

61

Лилла появляется на следующее утро. Я как раз возвращаюсь из магазина, когда она подкатывает в своем драндулете, стремительно въезжает на дорожку и останавливается прямо перед домом, со скрежетом ударив по тормозам. Как будто шума недостаточно, она дважды сигналит и выскакивает из машины.
— Я приехала! — кричит Лилла и машет руками.
— Да уж вижу, — говорю я, оставляю рюкзак на крыльце и подхожу к машине, которая битком набита сумками и коробками.
— Блин, Лилла, откуда столько барахла?
— Шмотки. Музыка. — Она жмет плечами. — Только самое основное. Не так уж много.
Я лезу на заднее сиденье и вытаскиваю пакет с одеждой. Лилла подхватывает другой, и мы шагаем в дом.
— Где Анна? — спрашивает она. — Гуляет?
Сначала я думаю, что Лилла шутит или намеренно язвит, а потом вспоминаю, что она не знает про агорафобию. Возможно, следует ее предупредить, чтобы избежать в будущем неловких моментов. Но в коридоре появляется Анна и идет к нам, поэтому разговор отменяется.
— Привет, Лилла. — Анна улыбается. — Помочь?
Лилла выпускает мешок с одеждой. Прежде чем заговорить, она смущенно косится в мою сторону. Впору даже ее пожалеть.
— Спасибо, что пустила меня пожить, — говорит она. — Честное слово, это просто супер. Я… я не знаю, что бы я делала, если бы не ты.
Анна отмахивается.
— Пустяки. Даже не беспокойся.
Лилла опускает глаза и ковыряет пакет мыском туфли.
— Я тебе нагрубила, и мне очень жаль. Я поступила глупо. Сама не знаю, с чего вдруг. Ты, наверное, думаешь, что я стерва или полная дура. — Она поднимает голову и робко улыбается. — Но я не такая. По крайней мере теперь я буду стараться. А если вдруг снова начну вести себя как идиотка, ты имеешь полное право меня заткнуть или сразу выгнать. По твоему усмотрению.
Анна смеется. Лилла небрежно переступает через пакет и обнимает ее.
Она настаивает, чтобы ей показали весь этаж, прежде чем она выберет себе спальню, — и разумеется, вламывается в бывшую комнату Бенджамена.
— Как шикарно! Я хочу жить здесь.
Анна молчит, кусает губы и смотрит в пол.
— Пожалуй, не стоит, Лилла, — говорю я. — Давай лучше…
— Да нет, отчего же, — перебивает Анна. — Все в порядке, Тим. Пусть Лилла займет эту комнату.
Лилла или не замечает сомнений Анны, или ей наплевать. Она хлопает в ладоши.
— Здорово! Какой приятный оттенок зеленого! Такой спокойный и свежий. Просто супер.
Мы помогаем Лилле перенести вещи наверх. Анна почти не выходит из дома, но умудряется сделать так, чтобы это не бросалось в глаза. Когда мы заканчиваем разгрузку, комната завалена мешками и коробками, и везде разбросана одежда.
— Спасибо большое, — говорит Лилла, оглядываясь. — А теперь идите и займитесь чем-нибудь приятным. Сама приберусь. Я взяла на работе отгул, чтобы спокойно переехать и сделать кое-какие дела, но, честное слово, докучать вам я не стану. Когда закончу, сгоняю в город и куплю что-нибудь новенькое. Распродажа в качестве терапии.
Она смотрит на Анну.
— Я не буду путаться под ногами. Ты даже не заметишь, что я здесь.

62

В этот день Тиму нужно на работу пораньше, чтобы все приготовить к вечеру, поэтому он уходит из дому еще до обеда. Анна сидит некоторое время на чердаке, а проголодавшись, спускается. Она останавливается у двери Лиллы и стучит. В комнате чисто, вещи убраны, постель застелена. На полках стоят несколько книг, на столе винтажная ваза и огромная фотография в рамочке. Лилла на ней выглядит шикарно. С тех пор как Анна убрала и спрятала в коробки вещи Бенджамена (книжки, погремушки, мягкую панду и желтого жирафа, которого купила Фиона), она ничего не ставила на эти полки. Игрушки, которые он так и не оценил… Увидев чужие книжки и фотографию там, где раньше были вещи Бенджамена, Анна вздрагивает, словно от удара, и резко останавливается.
— Привет. — Лилла окидывает девушку взглядом. — Что случилось? На что ты смотришь?
— Ни на что. — Анна качает головой, заставляет себя вздохнуть и улыбнуться. — Я просто шла на кухню. Хочешь есть? Могу сделать омлет.
— Да, отличная мысль, — отвечает Лилла.
Она сидит за кухонным столом и наблюдает, как Анна готовит омлет. Ее кулинарный репертуар трудно назвать оригинальным и обширным, но кое-чему она научилась у Тима, в том числе готовить довольно сносный омлет. Анна делает его легким и воздушным, совсем как Тим.
— Вкусно, — сообщает Лилла, попробовав. — Ты хорошо готовишь.
— Да нет, не очень, — отвечает Анна. — Тим меня просто кое-чему научил.
— Как у вас вообще дела? — Лилла многозначительно поднимает бровь.
— Нормально.
— Думаешь, все серьезно? — продолжает Лилла, помахивая вилкой в воздухе. — Ну, я надеюсь. Ради Тима. Ему очень нужна хорошая девушка. Понимаешь? Он из тех парней, которые сразу теряются, когда оказываются одни.
Анна не верит своим ушам. Хотя она уже не злится и не обижается — она слишком счастлива, чтобы вообще задумываться об этом, — но прекрасно помнит, что наговорила Лилла Тиму и каким образом о ней отозвалась.
Девушка не отвечает, но Лилла, кажется, ничуть не смущена. Она откидывается на спинку стула и проводит руками по волосам.
— Ты ведь, конечно, знаешь, что мы с Тимом встречались? До того как появился Патрик. Мы расстались, потому что поругались из-за моей матери. Тим просто не понимает, что такое вырасти в бедности. У него была дружная семья. Нуклеарная, как это называется. Он не знает, что такое быть бедным, иначе он не торчал бы в своем дурацком ресторане. Хотя, честное слово, напрасно я начала. Тебе уж точно не доводилось жить в бедности. — Лилла обводит комнату рукой и виновато улыбается. — Прости, я не хотела грубить. Но богатые люди, вроде тебя, не понимают, как живется простым смертным. Ты, конечно, не виновата, и это неизбежно приходит вместе с богатством…
Анна сосредоточенно взбивает омлет.
— И вообще, прежде чем отвлечься, я хотела сказать, что Тим очень славный парень, пусть даже кое в чем он безнадежен. Он верный, честный и все такое. Во многих отношениях — идеальный бойфренд. Но убеди его кое-что наладить в жизни, ну, например, последовать совету родителей и приложить капельку усилий. Одеваться получше, найти приличную работу и так далее.
Анна пытается не обижаться на слова Лиллы о богатых. Она уже поняла, что Лилла прямолинейна и бестактна, настоящий специалист по дурацким замечаниям. Обижаться — значит попусту тратить силы. Но от упоминания о родителях Тима у девушки перехватывает горло. Она не знакома с ними, и неприятно сознавать, что Лилла знает о Тиме и его прошлом гораздо больше.
— Кстати, — Лилла барабанит пальцами по столу, ничуть не смущенная молчанием собеседницы. — Как у тебя сейчас дела? Тим как-то сказал, что ты в депрессии. — Она подается вперед и сочувственно склоняет голову набок. — Я понимаю, что не заслуживаю твоего доверия. Ты, наверное, думаешь, что я страшная стерва, но на самом деле я хорошо умею слушать, так все говорят. Трудно поверить, да? Честное слово, я охотно подставлю плечо. Если, разумеется, ты вдруг захочешь выплакаться или поговорить.
Анна качает головой и натянуто улыбается.
— Все нормально. Спасибо за предложение.
Лилла задумчиво смотрит на нее.
— Ты очень замкнутая. Завидую таким, как ты. Людям, которые умеют держать чувства и мысли при себе. А у меня душа нараспашку, я — как открытая книга. Болтаю, болтаю, болтаю, никак не могу остановиться… — Она криво усмехается. — Как ты, несомненно, заметила. Не исключаю, что к вечеру я тебе выложу всю свою биографию. Если я тебя раздражаю, скажи прямо. Иначе я не пойму, что уже пора заткнуться.
Анна молчит. Внезапная гостья не то чтобы ее раздражает, но девушка настороже. Она хорошо знает таких, как Лилла — любопытных и привлекательных, но в то же время хитрых и властных. Лилла из тех, кто всюду сует нос и оставляет отпечаток на каждом, с кем сталкивается. Она хочет казаться исключительной и жаждет знать чужие секреты — не потому что надеется помочь, а просто потому что ей нестерпимо оставаться в неведении. Поэтому Анна уклоняется от прямых вопросов и не открывает ничего личного.
Любопытство Лиллы заставляет держать оборону, как будто Анне есть что скрывать. Как будто вопросы имеют власть сдирать с нее кожу, слой за слоем, так что она делается беззащитной, обнаженной и страшно уязвимой.

63

— Тебя кое-кто хочет видеть. — На кухню заглядывает папа. Я вытираю скамейки. Почти все, что нужно, я уже приготовил, и до открытия осталось еще целых полчаса.
— Кто?
— Майкл, Марк, как его… не расслышал.
Я, к своему удивлению, вижу Маркуса, который стоит в дальнем конце бара. Трудно сказать, что это приятный сюрприз. Я не в настроении заводить натянутый обмен любезностями и при виде Маркуса чувствую неожиданный, но несомненный прилив неприязни. Я раздосадован тем, что он здесь, а еще досаднее, что у него что-то было с Анной. Анна сказала, что они провели вместе только одну ночь, и вообще — ничего серьезного. Но она родила от Маркуса ребенка; не важно, каким мимолетным и незначительные был их роман, между ними навеки связующей нитью — короткая жизнь Бенджамена. Но я понимаю, что ревную как дурак, хотя не имею на это никакого права.
Я заставляю себя улыбнуться и приветственно помахать рукой.
— Привет.
— У меня тут поблизости была встреча с клиентом. Я заметил твой ресторан и решил заглянуть. — Маркус стоит на месте, прямой и неподвижный, и обводит глазами зал. — Очень милое местечко.
— Сядь и отдохни.
Он подтягивает табурет и садится, положив портфель на стойку.
— Можно пива?
— Мы не имеем права продавать спиртное, если клиент не заказывает еще и еду. Поэтому пива ты здесь, увы, не купишь. Но я тебя угощу просто так.
Я достаю из холодильника бутылку, открываю, ставлю на стойку чистый стакан.
— Ты уверен? — уточняет Маркус. — Ну спасибо. С меня причитается.
У нас мало общего, и никак не удается придумать хоть какую-нибудь тему для разговора, поэтому я спрашиваю, с кем он встречался в Мэнли. Маркус рассказывает запутанную историю о каком-то богатом придурке, замешанном в судебном процессе по поводу спорной собственности. Я пытаюсь следить за сюжетом и казаться заинтересованным, хотя мысли витают в другом месте. Наверное, мы оба рады, когда Маркус наконец допивает пиво.
— Я, пожалуй, пойду, — говорит он, вставая.
— Спасибо, что заглянул.
И тут я замечаю его портфель. Из мягкой коричневой кожи, дорогой на вид, с огромным красным логотипом, выгравированным в уголке.
— Дизайнерская штучка? — спрашиваю я.
Маркус поднимает глаза и улыбается.
— Нет. Такой портфель можно где угодно купить. Но гравировка авторская. Это Фиона для меня заказала.
— А. В единственном экземпляре, так сказать. Клево.
— Да, — соглашается Маркус.
Я стою и смотрю ему вслед. Сердце колотится, мысли путаются.

64

После ленча Анна возвращается на чердак и два часа сидит в кресле, но беспокойство не проходит. Ей становится скучно. Обычно Анна способна сидеть здесь часами. Раньше, как правило, девушке ничего не стоило провести большую часть дня в отупении над кроваткой, фотографиями и одеяльцем Бена. Но Тим все изменил, наполнил Анну беспокойной энергией, заставил чувства обостриться, как будто по жилам вместо крови потекло электричество. Анна с волнением вспоминает вкус и запах Тима, воскрешает в памяти проведенное вместе время, гадает, который теперь час и скоро ли он вернется. Спустя некоторое время она сдается, встает и запирает за собой дверь чердака.
Девушка так неожиданно сталкивается с Лиллой в коридоре на первом этаже, что громко вскрикивает и пятится. Анна увлеклась, думая о Тиме, и уже позабыла о присутствии постороннего человека в доме. Из головы совсем вылетело, что Лилла у них поселилась.
— О Господи, извини!
Анна прижимает ладонь к груди и выдыхает.
— А ты здорово перепугалась, — со смехом продолжает Лилла.
Анна кивает.
— Я не хотела. Прости. — Лилла с любопытством глядит на нее. — Тебя нетрудно напугать. Похоже, совсем немного нужно.
— Честно, не знаю, — с вызовом отвечает Анна. — По-моему, всякий бы испугался, если бы на кого-то наткнулся в темном коридоре.
Лилла, кажется, в сомнениях.
— А где ты была?
— Наверху. На чердаке.
— На чердаке? Правда? Опять? Ты ведь туда уже ходила.
Анна кивает.
— А я думала, ты ушла, — говорит она, внезапно вспомнив слова Лиллы.
— Я собиралась, а потом у меня появилась отличная идея. — Лилла хватает ее за руки и взволнованно улыбается. — Я хотела управиться поскорее, пока тебя не было рядом. Чтобы получился сюрприз. То есть я знала, что ты где-то поблизости занимаешься своими делами, но подумала: если поторопиться, я успею закончить, прежде чем ты вернешься.
Анна наблюдает за лицом Лиллы, пытаясь разгадать, не кроется ли за словами девушки какого-нибудь жестокого второго смысла.
— Пойдем, — просит она. — Зайди и посмотри.
Она ведет Анну по коридору к гостиной и широким жестом распахивает дверь.
— Вуаля!
Комната изменилась до неузнаваемости. Мебель переставлена, кушетки сдвинуты, рядом с ними стоят кофейные столики, извлеченные из кладовой. Огромные растения в горшках придают гостиной оттенок роскоши. Фотографии сменились, безделушки тоже. На полу лежит огромный зеленый ковер, который словно подводит итог. Комната преобразилась, стала красивой, современной. Она кажется просторнее.
— Кушетки гораздо лучше смотрятся, если их вот так поставить, правда? Я это поняла, как только вошла. И я перетащила сюда несколько растений со двора. — Лилла расхаживает по комнате, сияя. — А как тебе все остальное? Столики и ковер? Зачем им пылиться в кладовке? По-моему, «кладовка» — неподходящее название, лучше назвать ее сокровищницей. Короче говоря, я извлекла старые вещи на свет Божий и скатала твой коричневый ковер. Он был такой пыльный и старомодный, совершенно не украшал комнату.
Анна смотрит, широко раскрыв глаза и пытаясь осмыслить случившееся. Ей просто не верится, что Лилла управилась так быстро.
— А где цветок? — спрашивает она, внезапно заметив, что цветка нет, и подбегает к серванту. — Здесь стоял керамический цветок. Где он?
— В кладовке, — беспечно отвечает Лилла. — Он такой безвкусный. Я его завернула в газету на тот случай, если он тебе чем-то дорог.
Она радостно вздыхает и плюхается на кушетку.
— Здорово, правда? Ты, наверное, даже не подозревала, что эта комната может так хорошо смотреться. Правда, я страшно вымоталась. Я изо всех сил спешила, чтобы сделать сюрприз. Извини, просто не удержалась. Потому что раньше твоя гостиная вообще ни на что не была похожа. — Лилла обводит комнату взглядом, с довольной улыбкой. — Ну? Что скажешь? Теперь намного лучше, правда? Гораздо красивей. И просторней.
Гостиная действительно переменилась к лучшему, но Анна не чувствует ни радости, ни желания поблагодарить Лиллу за потраченные усилия. Она едва заставляет себя улыбнуться, хотя чувствует, что лоб у нее нахмурен, а губы поджаты.
— Надеюсь, ты не возражаешь, — продолжает Лилла. — О Господи, тебе, кажется, не понравилось… — Она выпрямляется и внимательно смотрит на Анну. — Только не сердись. Не надо. Я с первого взгляда поняла, как оживить эту комнату. Она выглядела совершенно заброшенной. Я знаю, сейчас ты не в настроении что-то менять. Ты подавлена и в депрессии. Но я просто подумала; что комната будет выглядеть веселее и ты, возможно, порадуешься. Ты расстроилась, да? Тебе не нравится? Хочешь, чтобы было по-старому?
Анна направляется к двери. Ей хочется только уединения.
— Нет, очень мило, — натянуто говорит она. — Все в порядке, не волнуйся.
И выходит.

65

Вечером, вернувшись с работы, я выхожу из душа и вижу Анну, которая сидит на краешке постели. Она грызет ногти, и вид у девушки задумчивый. Она наблюдает, как я подхожу к гардеробу, вешаю полотенце и одеваюсь.
— Что случилось?
— Ты знаешь, что Лилла устроила перестановку в гостиной?
— Так это Лилла? — спрашиваю я. — Да, я заметил. Но выглядит ничего себе.
— А тебе не кажется, что бестактно проделывать подобные вещи в чужом доме, в первый же день?
— Да, пожалуй. — Я жму плечами и натягиваю трусы. — Но Лилла неисправима.
— Она страшно назойливая. У нее был такой вид, как будто она ждала благодарности. А я больше всего хотела, чтоб она вернула комнате прежний вид.
— Ну так и велела бы, если тебе больше нравится по-старому. Это твой дом, Анна. Скажи Лилле, чтобы завтра же все поставила на места. Или, если хочешь, я сам скажу.
— Нет, не беспокойся. — Анна качает головой. — Уже не важно. Наверное, так и правда лучше. Комната кажется просторнее. Сама я как-то не задумывалась. Я оставила гостиную такой, какой она была при родителях. Дело ведь не в том, стала она красивее или нет. Меня бесит высокомерие Лиллы. Она даже не спросила разрешения. Честно говоря, я себя странно почувствовала. Даже слов не нашла.
— Не расстраивайся, — прошу я. — Лилла, она такая. Ничего не поделаешь. Ей обязательно нужно что-нибудь исправлять и менять, даже то, что не нуждается в исправлениях.
В постели Анна спрашивает:
— А Лилла знает, что у меня агорафобия?
— Нет.
— Ты ничего не рассказал?
— Ничего. Но расскажу, если хочешь.
— Нет-нет, пожалуйста, не надо. Только если выбора не будет. Я не хочу делать из мухи слона. Если она проживет здесь подольше, то сама догадается, а если нет, то без разницы. Я… не знаю. Агорафобия — это так… неприятно. Полный отстой. Даже название некрасивое. А Лилла полна жизни… она просто решит, что я чокнутая. Хотя на самом деле я другая. То есть надеюсь… — Анна смотрит на меня и прикусывает губу. — Правда, иногда я сомневаюсь. Ты, наверное, тоже думаешь, что я ненормальная. Слабая, тихая, слишком пугливая. Ты ведь не знаешь, какая я была раньше.
Прежде чем я успеваю что-нибудь сказать, она стискивает мою руку.
— Но я исправлюсь. Я стану сильной. Обещаю, Тим. Еще до конца года все наладится.
Я смотрю ей в лицо и удивляюсь тому, какая она красивая, когда не смущается. За последние несколько недель, когда мы стали сначала друзьями, а потом любовниками, Анна как будто преобразилась, сбросила грубую, неудобную чешую и показала свою истинную натуру. Она ничуть не похожа на ту девушку, которую я встретил в первый день в Фэрвью, — неловкую, неприязненную, которая почти не разговаривала и избегала пристального взгляда.
— И это будет прекрасно, — говорю я, притягивая Анну к себе и впервые думая о том, что, кажется, по-настоящему влюблен.

66

На следующий день, когда Тим на работе, она снова идет на чердак. Сначала она вообще решает туда не ходить, словно намереваясь что-то доказать Лилле, внушить ей, что она знает и другие способы занять себя. Но затем Анне становится стыдно оттого, что мнение Лиллы для нее важно. Девушка отказывается что-либо менять ради гостьи, сгибаться под гнетом чужого презрения.
Анна не садится в кресло, как обычно, а проводит время за уборкой. Она тщательно смахивает пыль с семейных фотографий, беря их одну за другой, осторожно стирает отпечатки пальцев со стекла над лицом Бена. Потом протирает комод, подоконники, подлокотники кроватки и застилает ее свежими простынями. Анна трудится, пока не наводит идеальный порядок. Впору принца принимать.
Как будто не все равно. Как будто кому-то есть до этого дело.
Убедившись, что в комнате ни пылинки, она спускается и запирает дверь чердака. Обернувшись, она вздрагивает от испуга: с противоположного конца коридора за ней наблюдает Лилла.
— Привет, Анна. Снова была на чердаке? Что ты там вообще делаешь?
Сначала Анна намеревается солгать, придумать что-нибудь, но в голову не приходит ничего правдоподобного, и она чувствует, что краснеет даже при мысли о лжи. Лилла так умна, что немедленно распознает неправду.
— Ничего особенного, — коротко отвечает она, надеясь, что Лилла отвяжется. — Просто сижу.
— Просто сидишь? — у Лиллы округляются глаза. — Ого. Я вижу, тебе действительно нечем заняться.
Анна пытается сменить тему:
— Я спустилась, чтобы перекусить. Ты что-нибудь хочешь?
— Нет, я только что поела. — Лилла смотрит через ее плечо на дверь чердака. — А можно мне туда? Наверное, из окна потрясающий вид.
— Нет, не стоит.
— Да брось, Анна, — умоляюще говорит Лилла. — Не будь такой скрытной. Чем больше ты упрямишься, тем любопытней я становлюсь, сама видишь.
Она притоптывает ногой и улыбается, с трудом скрывая нетерпение.
— Ты же знаешь, я не терплю, когда от меня что-то скрывают.
Анна вздыхает. Лилла невероятно настойчива. Очень неприятное качество. Но, может быть, пора рассказать ей о Бенджамене. Если Лилла узнает правду, она многое поймет. Анна совершенно не нуждается в сочувствии — и уж тем более в жалости Лиллы — но она не хочет, чтобы ее считали ленивой или странной. Она сомневается, что Лилла когда-либо сумеет понять чужое горе, но, возможно, она проявит уважение и признает, что это не слабость.
И вот, стоя в коридоре, тихим голосом Анна рассказывает Лилле про Бенджамена. О его рождении и короткой жизни.
Лилла внимательно слушает.
— Он умер, когда ему было всего восемь недель, — заканчивает Анна.
— Ну надо же. Даже не верится, что у тебя был ребенок. — Лилла оглядывает собеседницу с головы до ног, как будто одежда и тело Анны должны каким-то образом нести на себе печать материнства.
— На чердаке я держу его вещи, — объясняет Анна. — И ничего больше. Я хожу туда, чтобы подумать о нем.
— Можно посмотреть?
Анна кивает.
Лилла первой трогается с места, держа ее за руку.
— Дай ключ, — требует она, отпирает замок, заходит и закрывает дверь. Обе поднимаются по ступенькам.
Увидев кроватку, Лилла молчит. Она смотрит на Анну, потом медленно приближается, касается стенки кроватки, разглядывает одеяльце.
— Здесь спал Бенджамен?
— Да.
Лилла берет одну из фотографий Бенджамена. Кажется, она удивлена, даже шокирована, как будто до сих пор не верила Анне. Она моргает, словно собирается заплакать, и Анна внезапно чувствует прилив симпатии. Лилла передергивает плечами, ставит фотографию обратно и обхватывает себя руками, как будто ей холодно.
— Какой славный малыш. Ты, наверное, очень скучаешь.
— Да. Ужасно.
— А что случилось? В смысле, как он…
— Умер? Несчастный случай. Он утонул.
— О Господи, Анна, какой ужас… ох. Но каким образом?
— Не важно.
— Ты страшно переживаешь, да? Вплоть до того, что хочется…
— …покончить с собой? Да, иногда хочется.
— Я не это имела в виду, но… э… да, я понимаю… — Лилла жмет плечами и сочувственно склоняет голову набок. — Бедняжка! Ну, ты приходишь сюда… и чем занимаешься?
— Просто сижу, — отвечает Анна. — И все. Поднимаюсь на чердак и сижу в кресле.
— По нескольку часов? — Лилла явно недоумевает.
Анна жмет плечами.
— Мне становится легче.
— Правда? Отчего?
— Не знаю. Просто становится.
Девушка не собирается вдаваться в подробности. Она ничего не обязана объяснять. Анна убеждается, что напрасно рассчитывала на искреннее сочувствие, приведя Лиллу сюда. Некоторым людям никогда не понять, отчего Анна испытывает облегчение в окружении вещей Бенджамена и на что похожа мимолетная, но несомненная радость, которую она ощущает, если удается забыть о смерти ребенка. Несколько мгновений этой радости — вполне достаточная награда, ради которой стоит просиживать на чердаке часами.
— Даже не представляю. В смысле, как ты себя чувствуешь. Честно говоря, не понимаю, зачем ты здесь сидишь. Не понимаю, как старые детские вещи могут помочь.
— Я тоже не понимаю, но они меня успокаивают.
— Ладно, если ты так говоришь… — Лилла жмет плечами.
— Что? — Анна смеется. — Не веришь?
— Верю, верю. Просто думаю, что это не вполне здраво. Как-то… немного жутко. Но откуда мне знать… — Она замолкает, улыбается и кладет руку на плечо Анны. — Я не вправе судить, ведь я — не ты. Я никогда не страдала от депрессии и не хотела покончить с собой. Некоторые вещи выше моего понимания. Я даже никогда не думала о том, чтобы завести детей, я их не особенно люблю. Поэтому я и не могу представить, что ты чувствуешь.
— Не можешь, — соглашается Анна. — И никто не может.

67

В субботу вдруг приезжает Патрик.
В ресторане в этот день никто не забронировал столики, и отец, предвидя спокойный вечер, дал мне отгул. На улице сыро, поэтому мы с Анной большую часть времени провели в гостиной, бездельничая перед телевизором и лопая попкорн. Лилла появилась только утром, страдая от чудовищного похмелья. Она выпила таблетки, сварила кофе и немедленно отправилась наверх.
Мы уже досматриваем третий фильм, когда раздается громкий стук в дверь. Мы с Анной переглядываемся, как испуганные дети.
— Блин. — Анна хихикает, садится и оправляет одежду. — Кто это?
— Не знаю. По выходным я телепатию отключаю.
Снова стук. Анна поднимает брови.
— Иди посмотри. — Она толкает меня локтем.
Я театрально вздыхаю, встаю, набросив одеяло на голову Анне, и выхожу в коридор.
На крыльце стоит Патрик. Он хмурится и грозно смотрит, скрестив руки на груди.
— Где Лилла? — спрашивает он, и я чую запах перегара. Патрик нетвердо держится на ногах.
— Чего тебе надо? — спрашиваю я. — Лилла тебя приглашала?
— Приглашала? — он смеется. — С каких пор нужно приглашение, чтобы навестить свою девушку?
Анна подходит к двери и становится за моей спиной. Я жестом прошу ее отойти.
— Слушай, старик. Ты пьян и не в лучшем виде, чтобы требовать встречи с Лиллой. Она только разозлится. Может, заглянешь как-нибудь в другой раз, когда протрезвеешь, а предварительно позвонишь?
Я говорю наобум. Не исключаю, что Лилла сидит наверху и ждет; она, возможно, сама ему позвонила и пригласила, но отчего-то я сомневаюсь. У Патрика раздосадованный вид человека, который знает, что он нежеланный гость. Несколько секунд он смотрит себе под ноги, и я догадываюсь, что вариантов два. Он или утихнет и уйдет, или выкинет какую-нибудь глупость. Патрик поднимает голову. Лицо покраснело, губы искривились в злой усмешке. Видимо, он предпочел второй вариант.
— Слушай, ты, придурок, — говорит он. — Не трахай мне мозги и не указывай, что можно и чего нельзя. Я в твоих гребаных советах не нуждаюсь. Иди и скажи Лилле, что я здесь.
Он придвигается ближе, почти вплотную. Сердце у меня начинает колотиться, пальцы пощипывает от прилива адреналина. Хотя Патрик крупнее почти вдвое и накачан как тяжелоатлет, я не отказался бы от драки месяц назад, когда считал, что он и есть главная причина моих проблем. И, возможно, даже сумел бы отвесить ему пару мощных ударов. От отчаяния люди становятся на редкость бесстрашными. Я частенько представлял, какое удовольствие получу, если врежу Патрику кулаком по роже. Но сейчас шансов точно нет. Я хочу вернуться в дом и смотреть телевизор дальше. Мне плевать, я больше не ненавижу Патрика, даже немного жалею его. А при нехватке боевой ярости перевес явно будет не на моей стороне.
— Патрик, кончай ругаться, — говорю-то я уверенно, а вот чувствую себя… — И остынь. Что-то ты слишком лихо начал. Лилле это не понравится, сам знаешь.
Я блефую, но, кажется, Патрик задумывается. Он отступает и миролюбиво вскидывает обе руки.
— Сходи и позови ее, ладно? Я хочу поговорить. Просто скажи, что я пришел.
Он смотрит на меня налитыми кровью, отчаянными глазами, и я сочувствую ему еще сильнее. Отчаяние непривлекательно, и я не сомневаюсь, что Лилла не откликнется, не проявит уважения к чужим страданиям. Патрик тратит время даром и лишь усугубляет ситуацию.
— Подожди тут, — говорю я. — Я сейчас.
Оставляю Патрика на крыльце и запираю дверь, ничуть не смущаясь, что он услышит щелчок замка. Анна стоит на пороге гостиной, и я тихонько объясняю, что случилось, а затем поднимаюсь к Лилле.
Она отнюдь не приходит в восторг, узнав, что Патрик явился с визитом.
— Блин, — говорит она, закатывая глаза. — Ты сказал, что я дома?
— Я не сказал сразу, что тебя нет. Вряд ли он теперь поверит, что ты якобы куда-то вышла.
— Задолбало… — бормочет Лилла, встает и шлепает к зеркалу. Она проводит пальцами по волосам и вздыхает. — Я отвратительно выгляжу.
На ней просторная футболка, волосы растрепаны. Лилла начинает возиться с расческой и заколками.
— Лилла, тебе, блин, не все равно, как ты выглядишь? Я думал, ты Патрика больше видеть не хочешь.
— Это вопрос гордости, — отвечает она, снимает футболку и надевает черный короткий топик.
Я озадаченно и с удивлением наблюдаю, как Лилла перебирает шмотки.
— В чем смысл? Какая разница, что он подумает? Разве ты не хочешь его отшить раз и навсегда?
— Что? — Она гневно вскидывает голову. — Ты вообще о чем?
— Если ты выйдешь к Патрику красоткой, то не поправишь дела.
— Тим, заткнись, ладно? Не лезь, куда не просят.
— Да, ты права. Я заткнусь. В первую очередь потому, что мне все равно.
Лилла перестает перебирать вещи, подходит ближе, почти вплотную, кладет руку на плечо.
— А вот и не все равно. Я знаю.

Я не спешу вниз. Более того, я намерен вернуться в гостиную, к Анне, но, спустившись, вижу, что входная дверь распахнута, а Патрик пьяно нависает над Лиллой и крепко держит за руку.
Я останавливаюсь, чтобы убедиться, что ей ничего не грозит.
— Хватит, — требует Лилла, отстраняясь. — Уходи. Поговорим, когда проспишься.
— Что? — спрашивает он. — Я для тебя плох стал, что ли, как только ты перебралась в Фэрвью? Не желаешь разговаривать с собственным парнем?
— Не говори ерунды, Патрик, ты больше не мой парень. Мы расстались, ты забыл? Ты, конечно, дурак, но все-таки, наверное, понимаешь слово «расстались».
Лилла вздрагивает, потому что он грубо притягивает ее к себе, заметно усилив хватку.
— Эй! — вмешиваюсь я, шагнув вперед.
— Что, ты для меня слишком хороша, да, Лил? Думаешь, ты собой что-то такое представляешь? Типа, если у тебя большой дом, то ты самая умная? Ну, я бы на твоем месте не торопился. Твои новые соседи в курсе, что ты теперь нищая? Они знают, что ты вылетела с работы? Или ты забыла рассказать?
— Отвали, Патрик. Езжай домой. — Лилла держится смело, но голос выдает смущение, даже тревогу.
— Старик, перестань, отпусти. — Я кладу руку ему на плечо, пытаясь говорить спокойно и рассудительно. — Не делай ничего такого, о чем потом пожалеешь.
Он не обращает на меня внимания. Крепко держа Лиллу, он тащит ее с крыльца.
— Блин, Патрик, какого хрена…
— Я просто хочу поговорить, — горячо заявляет он. — Просто хочу поговорить, а ты ведешь себя как полная стерва.
Я догоняю и втискиваюсь между ними, так что он вынужден отпустить Лиллу.
— Отвали! — орет Патрик. — Отвали и оставь нас в покое, ты, тупой лузер!
Он снова тянется к Лилле, и я хватаю его за плечо, чтобы отстранить, но он сильнее, чем я, и вдобавок пьян и зол, поэтому моя попытка терпит неудачу. Одной рукой Патрик хватают Лиллу, а другой размахивается и бьет меня прямо под ложечку. Удар выходит вполсилы, тыльной стороной руки, но все-таки больно черт знает как, я задыхаюсь и складываюсь пополам, пытаясь перевести дух.
С крыльца раздается крик, от которого мы замираем. Это Анна. Громко и возмущенно она требует:
— Отпусти ее сейчас же и убирайся с моего участка!
Я и не думал, что она способна так сердиться. От испуга я забываю о боли и смотрю на Анну. Глаза у девушки горят, щеки раскраснелись. В ярости она величественна.
— Как ты смеешь сюда врываться и хулиганить! Немедленно убирайся! Сию секунду! Иначе я вызову полицию!
Патрик, кажется, тоже испуган, как будто не верит, что эта хрупкая белокурая девушка на крыльце имеет какое-то право голоса. Он выпускает Лиллу, переводит взгляд с меня на Анну. Я вижу, как он усиленно думает и взвешивает разные варианты. Остаться и завязать драку — или уйти, пока события не обернулись к худшему? У Анны в руках телефон, который она показывает Патрику. Лилла скрещивает руки на груди и буквально пронизывает Патрика взглядом.
— Ладно, ладно, — произносит Патрик, — не надо никуда звонить, я ухожу.
Он отступает на шаг, но внезапно останавливается, быстро подходит ко мне, хватает за рубашку и притягивает так близко, что я чувствую на себе его дыхание и запах того, что он там пил.
— Берегись, ублюдок. Не лезь в мои дела.
— И не собираюсь, — отвечаю я. — Я вообще тебя видеть не хочу.
Он меня отталкивает, и я с трудом удерживаюсь на ногах.
Патрик, пошатываясь, бредет к калитке, совсем расклеившись. Зрелище довольно жалкое, и на безопасном расстоянии Патрик кажется смешным, а не грозным.
Прежде чем перейти дорогу, он снова останавливается и тычет пальцем в мою сторону.
— Я за тобой наблюдаю, Тим Элисон. Ах ты сукин сын. Я за тобой наблюдаю.

Когда он уходит, мы с девушками идем на кухню пить кофе.
— Однако неожиданное приключение, — говорю я. — В какой канаве ты его подобрала, Лилла?
— Он не такой, правда, — отвечает она.
— Да уж вижу, — с досадой отзываюсь я. Ревность прошла, но как досадно, что Лилла по-прежнему заступается за Патрика. — Других слов, честно говоря, не подберу. Что он там такое плел про твою работу? Ты действительно не сказала, что тебя уволили.
Лилла вспыхивает.
— Всё сложно. Со мной нечестно обошлись. Я не сказала, потому что ты бы обвинил меня. И вообще не важно… — Она поворачивается к Анне. — Извини, я никогда раньше не видела, чтобы Патрик так себя вел.
— Наверное, он просто один раз сорвался, — дипломатично отзывается Анна.
— Вот именно, — подтверждает Лилла. — Завтра, конечно, он раскается, позвонит и извинится.
— А я, блин, надеюсь, что нет! — Я вспоминаю вечер, когда увидел Патрика в пабе, а потом на тропинке заподозрил, что меня преследуют. — По-моему, ты его плохо знаешь, Лилла.

68

На следующее утро, впервые за несколько недель, я встаю чуть свет, чтобы покататься. Воздух прохладен, но вода теплая, и, оказавшись на берегу, я забываю обо всем, кроме волн, собственного тела, неба и моря. Я в полной мере наслаждаюсь жизнью, лишь когда катаюсь на доске или занимаюсь сексом, когда подхвачен мгновенным порывом. Шагая по пляжу, я предаюсь мыслям, которые всегда посещают меня после удачного катания: браню себя за то, что забыл, как это прекрасно. Хороший серфинг с утра пораньше способен задать надолго радужное настроение. Я клянусь себе, что постараюсь приходить почаще — каждый день, если получится.
Вернувшись в Фэрвью, я бегом поднимаюсь к Анне. В комнате темно, шторы опущены. Я тихонько раздеваюсь, залезаю под одеяло и обнимаю Анну. Прижаться к ней — все равно что погрузиться в ароматную ванну.
— Ой, — бормочет она, — ты холодный.
— Ну так согрей меня.
Анна поворачивается ко мне и обнимает.

Я иду на кухню и готовлю на троих яичницу с беконом и жареными грибами, потом опять поднимаюсь и говорю девушкам, что завтрак на столе. Лилла появляется в халате, на вид она гораздо свежее, чем вчера. Вскоре выходит и Анна. Волосы у нее влажные после душа. Мы улыбаемся друг другу.
— Эй, перестаньте, — просит Лилла. — Хватит друг на друга смотреть, и так тошно.
Каждый получает по огромной порции, и никто не отказывается от добавки. После завтрака Лилла варит кофе, и мы, довольные и сытые, сидим за столом.
— Давайте устроим вечеринку, — предлагает Лилла.
— Совсем недавно устраивали.
— Нет, я имею в виду — небольшой дружеский ужин. Это же другое. — Она застенчиво улыбается и смотрит на Анну. — Я вот подумала: нужно пригласить твоих друзей. Того парня, с которым я познакомилась на вечеринке… Маркус, кажется? И его сестру.
— Фиону.
— Да. Они, по-моему, приятные ребята.
— Очень приятные, — отвечает Анна, явно озадаченная. — Но я не уверена…
— Погоди-погоди, — перебивает Лилла. — Сначала я задам один важный вопрос… — Она ухмыляется. — У Маркуса есть девушка?
— Шутишь? — говорю я. — Ты еще не успела избавиться от Патрика.
— Я уже избавилась от Патрика и не виновата, что он никак не осознает этот факт.
— Не хочешь побыть одна хотя бы недельку? — намекаю я. — Разобраться в себе и все такое?
— Не городи чушь. Оставшись одна, я в себе не разберусь — пойму только то, что мне одиноко. И я хочу секса, — добавляет Лилла.
— О Господи.
— Не будь таким чопорным, Тим. Почему я не имею права искать свою большую любовь? Я скучаю одна и открыто это признаю. Быть одной неинтересно. — Она жмет плечами. — Я просто подумала, что Маркус очень милый. Он настоящий мужчина. Кому повредит, если мы познакомимся поближе? Я же не собираюсь женить его на себе или что-нибудь такое. Чем плохо познакомиться с новым человеком, так сказать, расширить круг…
Я смотрю на Анну, но трудно понять, расстроена она или нет. Впрочем, я не сомневаюсь, что от идеи она не в восторге. Анна делает какой-то неопределенный жест.
— Что? — уточняет Лилла, глядя на нее. — Я тебя задела? У вас с Маркусом что-то было?
— Нет, — отвечает Анна. — И у него нет девушки. А еще он очень застенчивый.
— Да ничего страшного, — говорит Лилла. — Застенчивые мне нравятся, уж с этим я как-нибудь справлюсь. Сама я от застенчивости не страдаю, поэтому не возражаю, если мой парень будет застенчивым. Инь и янь, кармический баланс и все такое.
— Ну не знаю. Он не из тех, кто любит… как бы сказать… свидания вслепую. Намеренные встречи.
— Ничего такого, честное слово, — уверяет Лилла. — Мы устроим обычный дружеский ужин. Я не собираюсь афишировать свои намерения. Если получится, значит, получится. Если нет, значит, нет. Без обид.
— Тогда, пожалуй, я его действительно приглашу, — говорит Анна. — Наверное, ты права. Ничего тут нет плохого.
— Конечно, ничего плохого! Будет весело! — Лилла встает, хватает со столика телефон и протягивает Анне. — Позвони поскорей.
— Только не сейчас. Потом. Еще слишком рано.
— Сегодня?
— Может быть.
— Ну пожалуйста.
— Хорошо. Сегодня, но позже.
— Обещаешь?
— Да.

69

Она выполняет просьбу Лиллы и звонит Маркусу. Он соглашается прийти на ужин в следующие выходные. Когда Анна говорит, что там будет Лилла, которая сейчас у них живет, у Маркуса слегка меняются интонации и явно появляется интерес.
Анна сама не знает, отчего ей это неприятно, да и вообще — какие у нее права на Маркуса? Она совершенно не против, если он однажды влюбится. Особенно теперь, когда она с Тимом. И все-таки Анна чувствует себя выбитой из колеи и целое утро дуется.
Днем Лилла предлагает вместе поехать в Мэнли.
— В Корсо концерт. И погода просто супер. Самое оно, чтобы выпить пива.
Тим сначала радуется, а потом смотрит на Анну, как будто не сразу вспомнив, что она не может выйти из дома. Он качает головой.
— Нет. Давайте лучше останемся.
— Что? Ты шутишь? С каких пор ты стал домоседом? Брось, погода отличная, надо развлекаться!
— Я останусь, а вы езжайте, — говорит Анна. — Тим, правда, я не возражаю, — добавляет она как можно бодрее. — У меня все равно кое-какие дела.
— Да перестань, Анна, — настаивает Лилла, хватает девушку за руку и буквально приплясывает вокруг. — Поехали, повеселимся!
Хотя слова и действия Лиллы кажутся вполне дружескими, ее взгляд холоден, и это не дает Анне покоя, заставляет задуматься, какую хитрость та затеяла. Лилла как будто играет роль. Впрочем, непонятно, какую и зачем.
— Нет. Правда. — Анна отстраняется.
— Тогда я тоже останусь и помогу тебе с делами, — предлагает Тим.
Анна качает головой и натянуто улыбается.
— Нет-нет, развлекайся. Я побуду одна, ничего страшного.
— Ты уверена?
Видно, что он радуется. Хотя Анна этого и не выказывает — нельзя же держать Тима взаперти только потому, что она сама никуда не выходит, но все-таки ей досадно.
— Конечно. Идите. Выпей там за меня.

Она наблюдает за ними из окна гостиной.
Они шагают рядом. Красивые смуглые ноги Лиллы быстро переступают, чтобы угнаться за Тимом, у которого шаг намного шире. Они смеются, Лилла прижимается к нему на ходу, заглядывает в лицо, оживленная и веселая. Оба ни на что не обращают внимания и принимают как должное все вокруг. Мир принадлежит им.
Когда Тим и Лилла скрываются из виду, Анна опускает шторы и возвращается в пустую комнату.
Она ложится ничком на кровать, зарывшись лицом в подушку, и громко плачет. Никто ее не слышит, и она рыдает до хрипа, так что подушка промокает от слез и от слюны. Девушка плачет, пока образ Тима и Лиллы, идущих вместе по дороге, прочь от Фэрвью, не уходит из сознания и не сменяется черной пустотой.

70

— Мне нравится Анна, — говорит Лилла по пути. — Честное слово. Но ей надо лечиться, Тим. Будь осторожнее. Я знаю, что у нее умер ребенок и так далее, но она же устроила на чердаке настоящую молельню. Зачем…
— Не желаю слушать, Лилла, — перебиваю я. — Перестань, иначе я разозлюсь.
— Да брось, Тим. — Она искоса смотрит на меня. — Это жутко. Я по-настоящему испугалась. Будь осторожнее. Честное слово. Она в страшной депрессии. Почему, например, Анна не захотела пойти с нами? Ведь никаких дел у нее нет. Она очень странная. Бродит по дому, как старуха.
Я рассматриваю лицо Лиллы, но не могу разгадать выражение. Она многозначительно улыбается — или просто, как обычно, бестактно шутит?
— Видимо, Анне так нравится, — спокойно возражаю я. — Она независима и самодостаточна. Ты бы могла у нее поучиться.
Лилла жмет плечами, и странная улыбка сменяется более естественной.
— Да уж, — она смеется. — Может быть, ты прав, и стоит попробовать.
Добравшись до Мэнли, мы некоторое время слушаем музыку, но на солнце жарко, в горле у меня пересыхает. Я страстно хочу пива, которое обещала Лилла. Поэтому мы идем в ресторан, где есть столики на улице, и заказываем пиво и горячие чипсы. Мы пьем и едим, приканчиваем первую порцию и берем вторую. Лилла болтает, рассказывает о коллегах, о боссе, о недавних проблемах на работе. Я киваю, но слушаю вполуха, наслаждаясь атмосферой, шумом, людьми.
Я сижу, радуясь солнцу, музыке и собственному легкому опьянению, когда вдруг у Лиллы звонит телефон. Она кладет сумочку на стол и роется в ней, разбрасывая листочки и салфетки. Телефон наконец найден, но звонивший уже отключился.
— Блин. — Лилла встает. — Прости, Тим, мне надо перезвонить. Подожди минутку.
Она отходит, прижав трубку к уху. Я начинаю собирать разбросанные бумажки и складывать в сумку. Посреди хаоса замечаю фотографию. Она разорвана пополам и попорчена. Но, несомненно, на ней Анна — с кем-то еще. Видны светлые волосы и худощавое тело, но половина снимка оторвана, а лицо Анны исцарапано чем-то острым, исчерчено неровными злыми линиями, превращено в жуткое неразборчивое пятно.
Я запихиваю остальное обратно и успеваю убрать выражение ужаса к тому моменту, когда Лилла возвращается.
Она кладет телефон в сумочку и отодвигает ее в сторону.
— Прости, — повторяет она.
Я молча пью пиво.

71

Успокоившись и отдышавшись, Анна встает, оправляет одежду, распрямляет плечи.
Она всегда чувствует себя опустошенной, когда теряет над собой власть и позволяет горю взять верх. Еще девушка немного смущена, как будто унизилась перед лицом мироздания, дала волю чему-то слабому и постыдному в собственной душе. Сначала Анна решает побывать на чердаке, чтобы приободриться и вернуть утраченное равновесие, но, проходя мимо комнаты Лиллы, краем глаза замечает нечто странное и останавливается.
На полке, рядом с фотографией Лиллы, стоит керамический цветок. Тот самый, что подарил Анне отец. От этого зрелища у девушки начинает колотиться сердце, кулаки гневно сжимаются.
Анна сердито заходит в спальню с таким ощущением, что ее оскорбили. С какой стати Лилла позволяет себе подобные вольности? Она забирает цветок и гладит знакомую блестящую поверхность. Надо отнести его вниз, в гостиную, и поставить на прежнее место. Когда Лилла вернется, она выскажет ей все и запретит трогать чужие вещи.
Но тут Анне кое-что приходит в голову. Она подходит к полке и ставит цветок обратно.
А потом выходит из комнаты и шагает по коридору к спальне Тима. Открыв дверь, девушка подходит к столу. Лэптоп включается, стоит поднять крышку. На экране появляются страницы, которые посещал Тим. Сайт, посвященный серфингу. «Фейсбук».
Анна садится. Склоняется к экрану. И начинает искать ответы.

72

Я изъявляю желание пойти домой, как только допиваю пиво. Лилла возражает и называет меня трусишкой, но едва мы встаем, как она сталкивается со знакомой компанией и решает остаться с ними. Я ухожу один.
Анна сидит на кухне. На столе перед ней — мой лэптоп, на лице сосредоточенное, задумчивое выражение.
Я присаживаюсь рядом.
— Что делаешь?
— Посмотри. — Она разворачивает лэптоп, чтобы мне было видно экран. Открыта страница Лиллы на «Фейсбуке». На одной из фотографий она стоит, воздев в воздух сжатый кулак.
— Лилла всегда выпендривается, — я жму плечами. — Что тут особенного?
Анна указывает на дом за спиной у Лиллы, переходит на другую страницу, и я снова вижу то же здание.
— Но это же…
— Да. Что интересно, фото загружено больше года назад.
У меня от удивления отвисает челюсть. Даже не верится. Вряд ли простое совпадение — но что же тогда?
— Не понимаю…
— Я тоже. Но, кажется, вот-вот пойму.
— Кстати, вот, — говорю я, достаю из бумажника фотографию и протягиваю Анне. — Это выпало из сумочки Лиллы. Я, правда, сомневался, стоит ли показывать тебе…
— О Боже… — У девушки глаза на лоб лезут. — Лилла знает, что ты забрал фотографию?
— Нет.
— Вот и хорошо. Давай не будем ничего говорить. Нужно хорошенько подумать. Выработать план.

Мы лежим бок о бок в постели и молчим, отчасти еще не оправившись от шока после недавних открытий. Я поворачиваюсь к Анне, кладу руку ей на живот и касаюсь нежной белой кожи.
— Ты в порядке?
— Да, а ты?
— Не знаю. Я запутался.
Анна стискивает мою руку и отворачивается. Я обнимаю ее. Она ерзает, придвигаясь ближе.
— Может быть, отменим ужин с Маркусом и Фионой? — спрашиваю я.
— Нет. — Анна качает головой. Лица девушки не видно, но голос полон решимости. — Пусть все идет как раньше. Это отличный шанс, Тим. Мы соберемся вместе и наконец поймем, что происходит. Надо выяснить, что затеяла Лилла, и в чем дело.

73

Воскресенье я провожу на кухне, готовясь к приходу Маркуса и Фионы. Лилла едет в магазин и возвращается с запасом спиртного.
— Коктейли! — провозглашает она, выгружая на стол бутылки с текилой и «Куантро» и пакет с лаймами.
Лилла немедленно принимается за работу — складывает лед в кувшин, наливает спиртное, выжимает лайм и все перемешивает.
— Хочешь? — предлагает она.
— Пока нет. Я подожду.
— Господи, Тим, ну ты и зануда. А где Анна? Давайте выпьем по коктейлю, пока не началось.
— Анна наверху. В душе, наверное.
Лилла пропускает мой отказ мимо ушей и насыпает соль на кромку трех бокалов, после чего наполняет их дымчатой жидкостью до краев и протягивает мне один.
— До дна! — требует она, чокнувшись со мной.
Я делаю крошечный глоток и морщусь от горько-соленого вкуса.
— Не нравится?
— Нормально. — Я ставлю бокал и возвращаюсь к своим делам. — Я же сказал, что не хочу.
— Я тебя знаю лучше, чем ты сам.
— По-моему, ты просто не знаешь слова «нет», — раздраженно отвечаю я.
— Пожалуй, ты прав. — Лилла смеется, забирает два других бокала и выходит. — Более того, я даже не сомневаюсь, что так оно и есть.

74

Лилла заходит в ванную без стука, и Анна пугается, поскольку не привыкла к тому, чтобы другие женщины видели ее обнаженной. Она подтягивает колени к груди, погружается глубже в воду, прячет руки между ног.
— Да брось. — Лилла демонстративно закатывает глаза при виде такой застенчивости. — Чего я тут не видела? Вот, попробуй коктейль.
Она ставит бокал на столик рядом с ванной, разворачивается, но останавливается на пороге.
— Заходи, когда закончишь. Предлагаю собираться вместе.
Вид у Анны, наверное, смущенный или недоумевающий — а может быть, то и другое. Лилла смеется.
— Мы причешем друг друга, ты мне посоветуешь, что надеть. А если принесешь свои вещи, я помогу тебе.
— Я надену джинсы, — отвечает Анна. — Спасибо, но…
— Ну нет, так не пойдет. Ни за что. Мы устраиваем вечеринку, Анна Лондон, и ты должна хорошо выглядеть. Точнее, мы обе должны. Веселиться так веселиться. Если ты обойдешься без помощи, то я нет.
Лилла ненадолго замолкает и постукивает пальцами по краю бокала.
— На самом деле у меня есть отличное платье, которое я могу одолжить. Оно просто супер. Мне оно маловато, в спине жмет, но ты худенькая, и тебе оно будет в самый раз. Приходи, я буду ждать.
Анна не хочет спорить, и ей все равно, что надеть, платье или джинсы, поэтому она кивает в знак согласия. Лучше сэкономить силы для разговора о более важных вещах.
Когда Лилла уходит, девушка берет бокал и, осторожно держа его в руке, ложится обратно в ванну, почти распластавшись на спине, так что над поверхностью остаются только голова и руки. Она держит бокал обеими руками и покручивает, так что содержимое даже переливается через край. А потом опускает бокал в воду — медленно, пока он не погружается полностью, пока мыльная вода не смешивается со спиртным.

— Сидит идеально! — заявляет Лилла.
Платье — черное, короткое, обтягивающее. Впереди глубокое декольте, до половины обнажающее грудь, сзади — низкий вырез. Платье сидит прекрасно, оно узкое, но не тесное и заканчивается заметно выше колен.
Анна пытается скрыть дискомфорт, когда Лилла подходит слишком близко. Ее руки буквально повсюду — они касаются локтей Анны, спины, бедер, одергивают платье, распрямляют плечи, туго натягивают юбку. Девушке хочется отстраниться, когда Лилла прикасается к ней, но вместо этого Анна закрывает глаза, глубоко дышит и притворяется, что она совершенно спокойна. Удовлетворившись тем, как смотрится платье, Лилла заставляет Анну сесть на табурет, чтобы заняться прической и макияжем.
Она целую вечность возится, сушит волосы феном, распрямляет, наносит гель, чтобы придать объем. Когда с прической покончено, Лилла берется за косметичку. Три разных основания, румяна, карандаш. Лилла сосредоточенно покусывает губу, склоняясь над Анной, и на мгновение девушку наполняет острое сожаление.
— Так, готово. Посмотри. — Лилла подводит Анну к трюмо и становится у нее за спиной. — Ну, посмотри же на себя!
Платье сексуально и откровенно, оно сильно отличается от того, что обычно носит Анна. Широко раскрыв глаза, она рассматривает свое отражение. Лилла начесала ей волосы и собрала их сзади, так что лицо кажется резче и упрямей. Макияж пугающе ярок. Если Анна и пользуется косметикой, то лишь блеском для губ и совсем чуть-чуть, но Лилла, наоборот, основное внимание уделила глазам — они подведены густо-черным и кажутся глубоко посаженными и совсем темными. Вид у Анны сексуальный, страстный, немного безумный.
— Спасибо. — Анна неуверенно улыбается. — На мой вкус, немного вызывающе. Непривычно. Но красиво. Мне так кажется.
— Вызывающе?! Страстно, а не вызывающе, Анна. Страстно, — возражает Лилла и смотрит на нее, изогнув бровь. — Странный ты человек, Анна Лондон. Ты такая закомплексованная и старомодная, совсем как из книжки. Но я все равно не прочь с тобой дружить, не переживай. Как говорила моя няня, скучно, когда все одинаковые.
— Я очень рада, что нравлюсь тебе, Лилла, — с холодным сарказмом произносит Анна. — Иначе не знаю, что бы я делала.
— О-о… — Лилла смеется. — А у тебя злой язычок. Где твои манеры? Но тем-то ты и хороша. Ты неоднозначная. Оригинальная. Никогда не знаешь, чего ожидать.
Лилла уговаривает ее остаться, пока она сама не выберет, что надеть. Испробовав несколько вариантов, наконец останавливается на короткой черной мини-юбке, черных сапогах и красном этническом топе. На шею она надевает многослойные бусы, на запястья — браслеты, которые музыкально бренчат при каждом движении. Лилла укладывает волосы с помощью геля и завершает туалет длинными серьгами. Анна наблюдает за ней с неподдельным восхищением. Лилла уж точно знает, как себя преподнести.
— Шикарно выглядишь, — признает Анна, когда Лилла кружится перед зеркалом. — Ты просто красавица.
— Не слишком шикарно для твоего консервативного друга?
Анна жмет плечами.
— Не знаю.
Лилла подносит бокал к губам и делает большой глоток, потом обводит комнату глазами.
— А где твой коктейль?
— Допила. Уже давно, в ванной.
— Я же говорю, что ты полна сюрпризов, — заключает Лилла. — На вид кроткая и нежная, а пьешь как старый солдат. Давай сходим на кухню и нальем еще.
— А мы не напьемся до прихода гостей? — спрашивает Анна.
— Надеюсь, что напьемся! — восклицает Лилла. — В том-то и смысл!
Она берет Анну за руку.
— Пойдем посмотрим, чем там занят Тим. Включим музыку и подождем красавчика Маркуса.

Когда Тим видит Анну, у него глаза лезут на лоб, и он громко свистит.
— Правда, она красотка? — спрашивает Лилла, но Тим не отвечает. Он хватает Анну за талию, притягивает к себе и целует.
— О Господи… я лучше пойду и включу музыку. — И Лилла поспешно ретируется в гостиную.
— Ты готова? — спрашивает Тим, когда она исчезает за дверью. В его голосе звучит страсть. — Готова к сегодняшнему вечеру? Ты в порядке? И что, черт возьми, на тебе надето?
Он снова ее целует, не давая времени ответить.
Когда Лилла возвращается, они уже порознь. Тим у холодильника, Анна сидит на стуле. Лилла усаживается на стол, болтает ногами, барабанит пальцами — нервная энергия исходит от нее, как жар от плиты.
— Блин, ненавижу ждать, — говорит она.
Вселенная отвечает: спустя мгновение раздается звонок. Лилла торжествующе вскидывает руку и спрыгивает со стола.
— Веселье началось!

Они впятером топчутся в коридоре и заводят неловкий разговор. Анна чувствует, что Маркус и Фиона смущаются. Они с Тимом — тоже.
— Господи, какая мука, — наконец объявляет Лилла, отталкиваясь от стены. — Нужно вас напоить. Мы, например, уже успели выпить. Не хочу показаться грубой, но видели бы вы себя со стороны. Вы оба как будто кол проглотили. У нас что, деловая встреча?
Маркус сдавленно смеется. Фиона хмурится.
— Я за рулем. Извини.
— А мне завтра на работу, — говорит Маркус. — Поэтому я не могу…
— Работа, хренота… Живем только раз!
Лилла берет его за руку и пытается втащить на кухню, но Маркус упирается и не сдвигается ни на шаг.
— Спасибо, Лилла. Нет.
Она не сдается, хватает Маркуса за свободную руку и с силой откидывается назад, так что тот вынужден шагнуть.
— Я не отстану, пока ты не выпьешь. Кроме шуток. Даже не думай от меня отделаться. Тим тебе расскажет, какая я упрямая.
Анне хочется знать, устоит ли Маркус, и она с интересом наблюдает за ними.
Он уступает, смеется и позволяет отвести себя на кухню.
— Я тоже выпью, — говорит Тим. — Анна, хочешь коктейль? Фиона, ты уверена, что нет?
Когда Тим уходит, Анна поворачивается к подруге и улыбается.
— Господи, ну ты и нарядилась, — замечает та, оглядывая девушку с головы до ног. — Ты совсем по-другому выглядишь.
— Конечно, по-другому! — Анна смеется. — Лилла дала мне платье. И накрасила. И макияж не размазался, видишь?
Фиона не отвечает. Анна склоняется к ней и шепчет:
— И вообще это все не важно. Важно только одно… я очень хочу, чтобы ты знала. Кажется, я тоже могу быть счастлива. По-настоящему счастлива! Мы с Тимом…
Фиона резко отстраняется, словно почувствовав дурной запах.
— Только не говори, что у тебя роман с Тимом! В твоем состоянии вряд ли стоит начинать новые отношения!
— Но послушай, Фиона, — перебивает Анна. — Я знаю, что Тим писал тебе. Все не так, как ты думаешь. Пауки, краска на стенах… я не…
— Анна, хватит. Замолчи. Сию же минуту. Я не желаю слушать это… эту… — Фиона отворачивается и шагает вслед за остальными на кухню. Но ее последние слова доносятся до Анны:
— …этот безумный бред.

75

Фиона заходит на кухню с видом человека, который готов к войне. Она подтягивает табурет и садится, скрестив руки на груди. Анна, весьма смущенная, появляется у подруги за спиной. Я вопросительно смотрю на нее, гадая, что случилось, но она одними губами произносит: «Потом».
Лилла готовит новую порцию коктейля и всех, кроме Фионы, заставляет взять по бокалу. Анна держит бокал обеими руками; хотя она и подносит его к губам, не похоже, что девушка пьет. Она, как и я, хочет остаться трезвой и не утратить бдительности. Я едва смачиваю губы. Нужно быть внимательным. В здравом уме и твердой памяти.
Мы сидим за кухонным столом, Анна — напротив меня. Я вытягиваю ногу и нащупываю ее ступню в знак поддержки и утешения. Она натянуто улыбается.
Не знаю, что такое с Фионой, но лицо у нее мрачное и злое. Она с кислым видом пьет минералку и явно жалеет, что пришла. Фиона сердито смотрит на брата всякий раз, когда он пьет коктейль, и подчеркнуто игнорирует Лиллу.
— За Фэрвью, — говорит Лилла, поднимая бокал. — За самый красивый дом в Сиднее.
Мы чокаемся и пьем.
Лилла улыбается Маркусу.
— Пей. Давай сравняем счет, — требует она, делает огромный глоток, довольно вздыхает и смотрит на Фиону: — Вкусная водичка?
Та отвечает яростным взглядом, но молчит. Потом поворачивается к Маркусу:
— Завтра ты пожалеешь, что пил. В восемь у нас встреча с Фрэнком Флетчером. Ты будешь не в лучшей форме.
Лилла грубо фыркает, вытирает рот тыльной стороной ладони, подается вперед и рассматривает Фиону, словно какое-то необычное животное.
— Мы, конечно, едва знакомы, — произносит она, — и ты имеешь полное право сказать, что я лезу не в свое дело, но все-таки позволь заметить: чего ты все время напрягаешься? В чем проблема? Может, расскажешь? Иногда, знаешь ли, бывает полезно облегчить душу.
— Я вовсе не напрягаюсь, — холодно отвечает Фиона. — Просто некоторые вещи меня раздражают.
— Раздражают? Правда? И какие же это вещи? Извини, что спрашиваю.
— Прекрати, Лилла, — говорю я, сердито глядя на нее. — Замолчи, блин, слышишь?
Лилла гневно сверкает глазами, и я вижу, как она мысленно взвешивает, стоит ли затевать ссору. Она, видимо, решает, что нет, потому что в конце концов с невинным видом трепещет ресницами.
— Ладно, Тим. Я замолкаю. Хотя и не понимаю, почему ты так злишься. Не я первая начала грубить.

76

Хотя ужин готовил Тим, Лилла настояла на том, чтобы помочь отнести еду в столовую. Закончив, она начинает распоряжаться — властно хлопает в ладони и сообщает, что пора садиться за стол.
— Тебя ждет сюрприз, — говорит она Анне, размашистым жестом открывая дверь.
Комната выглядит очень красиво; хотя Анна до сих пор даже не задумывалась, что столовая нуждается в уборке, ее, судя по всему, отдраили сверху донизу. Все кажется чище и новей. На столике — огромный букет белых гардений с заднего двора, и в воздухе висит густой цветочный аромат. Шторы, раньше постоянно задернутые, теперь распахнуты, чтобы был виден сад. Обеденный стол, который обычно придвинут вплотную к дальней стене, выставлен на середину, прямо под люстру, и со вкусом накрыт — хрустальные бокалы, белые салфетки, изящные фарфоровые приборы, которые Анна с трудом узнает. В центре стола мерцают белые свечи в серебряных подсвечниках.
— Вуаля! — Лилла сияет, лишь мельком взглянув на Анну, прежде чем обратиться к Маркусу. — Правда, супер? В последние дни я здесь часами вкалывала. Комнату сто лет не прибирали. Даже пришлось залезть на лестницу, чтобы вымыть люстру. Работы была уйма, я чуть шею не свернула, потому что все время стояла вот так. — Она запрокидывает голову, чтобы продемонстрировать, и выпрямляется с улыбкой, явно довольная собой. — Я долго возилась, потому что пыль лежала слоями. Но оно того стоило. Такой красивый старый дом, очень жаль видеть его в забросе…
Она смотрит на Анну, подбегает к столу и берет кольцо для салфетки.
— Вот что я нашла в ящике в кладовой несколько дней назад. Настоящее серебро. Я подумала, что оно идеально подойдет. Прости, Анна, я решила, что ты не будешь возражать. Какой смысл держать красивые вещи в коробках? Ну и вообще, что скажешь? Просто удивительно, чего можно достичь, если немножко потрудиться, правда?
Лилла снова хлопает в ладоши и даже не ждет ответа.
— Заходите сюда все! Садитесь и наслаждайтесь!
Нетрудно имитировать радость, если человек, которого ты хочешь обмануть, понемногу напивается. Анна лишь делает вид, что пьет коктейли, которые подает ей Лилла. Каждый раз, когда выдается такая возможность, она их выливает — в раковину, в цветочный горшок или прямо на ковер — и изо всех сил пытается делать вид, что постепенно пьянеет. Анна говорит громче обычного, чаще смеется, тяжело опускается на стул, вздыхает, улыбается без причины.
— Тебе не вредно столько пить? — спрашивает Фиона, глядя на бокал подруги. — По-твоему, это хорошая идея?
— Да ладно, Фиона. Пожалуйста, не беспокойся.
Лилла молчит — она только хихикает и закатывает глаза.
Очевидно, что Лилла и Маркус опьянели. У Лиллы раскраснелись щеки, голос звучит все звонче. На лице Маркуса застыла улыбка, самоконтроль постепенно слабеет, и он раскрывается, становится обаятельно беззащитным. Анна видела его таким лишь пару раз; слабость идет Маркусу — ему вполне подходит Лилла — но при мысли об этом Анне вдруг становится грустно. В другой ситуации она подумала бы, что Маркус с Лиллой идеальная пара. Но вокруг столько секретов и лжи.

77

— Сколько вы с Маркусом знакомы, Лилла? — спрашиваю я. — Вы так себя ведете, как будто знаете друг друга не один месяц. Такое ощущение, что вы вообще — пара.
Все испуганно замолкают. Анна смотрит в тарелку, делая вид, что увлечена едой. Но я знаю, что она прислушивается к каждому слову, каждому звуку.
— Какого хрена? — спрашивает Лилла. — С чего ты взял? Господи, ну у тебя и вопросы, Тим.
— Просто мне стало любопытно, вот я и спросил, — отвечаю я с наигранной легкостью, как будто и впрямь ничего серьезного не имею в виду. — На вид вы очень… близки. Ну я и подумал, что на самом деле вы знакомы уже давным-давно.
— Нет, меньше месяца, — поспешно отвечает Лилла. — С твоего дня рождения. Сам знаешь.
Она ловко врет. Смотрит в глаза, не дрогнув.
— Да? Ты уверена?
— Конечно! — восклицает Лилла, обводя собравшихся широко открытыми глазами, словно в праведном гневе.
— А я тут разузнал кое-что любопытное. Может быть, ты нам объяснишь. — Я откладываю нож и вилку. — Помнишь, как мы с тобой поссорились и расстались? Помнишь, я заглянул к тебе через пару недель? Я возвращался с пляжа и даже еще не успел просохнуть. У меня с собой была доска.
— Помню, конечно, — отвечает Лилла. — И что?
— Ты сказала, что нашла нового парня, — продолжаю я. — Потом выяснилось, что это и есть Патрик.
— Ну и?
— Я удивился, что ты встречаешься с каким-то водопроводчиком. Я думал, ты будешь ходить на свидания только с человеком, который носит галстук.
— И что? Встречалась же я с тобой, например. — Лилла усмехается. — Хотя ты тоже не из тех, кто носит галстук.
— Вот именно. Так почему же я удивился? Непонятно, да? Но совсем недавно я вспомнил, отчего вообще задумался об этом.
Лилла жмет плечами, как будто ей совсем не интересно знать.
— Я не видел Патрика в тот день, когда заглянул к тебе. Да и никого другого не видел. Но в прихожей у тебя стоял портфель, а на нем лежал галстук.
— Господи, Тим. Ты увидел в моей квартире портфель и решил, что я встречаюсь с каким-то бизнесменом. Ну и что? К чему ты клонишь?
— На портфеле была замысловатая гравировка в углу — две красные буквы X. Я еще подумал: это, наверное, какой-то герб. — Я смотрю на Маркуса. — В тот день ты заходил к Лилле. Потому-то я и удивился, когда наконец увидел Патрика. Я ожидал кого-то поприличнее. То есть вы знакомы как минимум с тех самых пор. Ты, Лилла, знаешь Маркуса не один месяц.
Фиона захлопывает рот ладонью.
Маркус молчит. Не отрывает взгляда от стола. Я колеблюсь между жалостью и желанием прикрикнуть, чтобы он поднял глаза и вел себя как мужчина.
Лилла, с горящими глазами, смеется.
— Не говори глупостей, у меня полно знакомых с портфелями, Тим. И потом столько времени прошло. Ты просто ошибся и, кажется, ревнуешь.
— Я не ошибся, я хорошо разглядел гравировку и сразу узнал ее, как только увидел во второй раз, — возражаю я. — И это еще не все, Лилла. Помнишь, как мы ездили на пароме в Мэнли?
— Да, помню.
— Я рассказал тебе про Анну и немного про Маркуса и Фиону. Как ни странно, ты первая сказала, что они юристы. Как ты угадала?
Лилла фыркает.
— Ну ты и придурок. Я не виновата, что у некоторых дырявая память. Это нечестно. Что они юристы, я узнала от тебя. Ты просто забыл. Блин, Тим, а я думала, что мы с тобой друзья.
— Я тоже так думал, но ты врешь на каждом шагу. — Я смотрю на Анну. Она кивает и поспешно выходит из комнаты.
— Куда она пошла? — спрашивает Лилла.
— Подожди минутку, сейчас увидишь.
Анна возвращается с моим лэптопом и кладет его на стол. Мы заранее оставили компьютер в гостиной. Он открыт и включен.
Я разворачиваю лэптоп, чтобы всем было видно, щелкаю по изображению, и на экране появляется лицо Лиллы.
— Ты стоишь перед фирмой «Харроу и Харроу», — объясняю я, указывая на буквы Р, О и У, которые виднеются на вывеске над головой Лиллы. — Анна узнала этот дом.
Открываю следующую фотографию. Перед нами — домашняя страница «Харроу и Харроу». Фотография дома с улицы, вывеска над окнами. Зеленая надпись на золотом фоне, очень четко, ошибиться невозможно.
— Ты уже давно загрузила эту фотографию на свою страничку в «Фейсбуке». Задолго до того как ты якобы познакомилась с Маркусом.
Лилла притягивает к себе лэптоп, наклоняется к экрану, резко отталкивает его, выпрямляется и сверлит взглядом Анну.
— Ты смотрела мои фотки на «Фейсбуке»?
— Да, — отвечает Анна. — Но ты же выложила их в публичный доступ. Всякий, у кого есть Интернет, мог случайно зайти и посмотреть.
— Ничего странного не находишь? Ты-то зашла далеко не случайно.
— Перестань, — говорю я, поражаясь такой наглости. — Это уже смешно. Потому что ты врешь.
Лилла беспечно жмет плечами.
— Понятия не имею, кто, когда и зачем меня фотографировал. Даже не помню, что я делала на той улице. Какая-то старая фотка. Я с тех пор уже несколько раз сменила прическу. Говори что хочешь, мне плевать.
— Хватит, — говорит Маркус, внезапно поднимая голову, и в его голосе звучит решимость. — Хватит врать, Лилла. Какая, к черту, разница? Скажи наконец правду. — Он вздыхает и поворачивается к нам. — Да, мы знакомы. Знакомы уже некоторое время. Прошу прощения, что молчал, но мы не хотели афишировать наши отношения. Они больше никого не касаются.
— Господи, Маркус. — Фиона смотрит на Лиллу с откровенным ужасом. — Как ты…
— Фиона, извини, что так вышло, но какие проблемы? Нас с Лиллой свел случай, если можно так выразиться. А когда мы с тобой искали жильца для Анны, Лилла сказала, что знает подходящего человека. Она уверяла, что я окажу ей огромную услугу, если сдам тебе комнату, потому что в квартире у нее слишком тесно. Я всего лишь помог Лилле разрешить неловкую ситуацию. В результате Анна получила жильца, достойного доверия и вполне способного помочь, а Лилла — свободную квартиру. Тебя не пришлось обижать, выгонять за порог и разрушать давнюю дружбу.
Я смотрю на Маркуса, и мои мысли бешено несутся.
— Значит, вы двое это все подстроили?
— Ну, более или менее. Я еще раз прошу прощения. Но никаких дурных намерений у нас не было, — оправдывается Маркус. — Я разместил в газете объявление и подождал, пока ты не позвонил. Ничего особенного… — Он жмет плечами. — И ведь вышло совсем не плохо, правда? Никто не пострадал.
Анна грустно улыбается.
— Не знаю, Маркус. Я все-таки думаю, что вышло не совсем хорошо. Возможно, у тебя и были добрые намерения, но насчет намерений Лиллы я не уверена. Я их не знаю.
— А я не понимаю, на что ты намекаешь, — отвечает Маркус, озадаченно глядя на Лиллу. Мы все поворачиваемся и смотрим на нее. Она не отворачивается, не краснеет, но, кажется, откровенно наслаждается.
— А почему у Лиллы должны быть другие намерения?
— Я просто хотела избавиться от нежеланного гостя! — восклицает та, вскидывая руки. — Прости, Тим, но это печальная истина. Да, да, признаю, врать не следовало, но ты сам знаешь, как неловко бывает в таких ситуациях. Патрик страшно злился, а ты решительно отказывался оторвать зад от дивана и найти себе другое жилье. Я была просто вынуждена что-нибудь предпринять, ты не оставил мне выбора.

78

Анна отодвигает стул.
— Лилла, помоги, пожалуйста.
На кухне она соскребает остатки еды в мусорное ведро. От Лиллы помощи мало, что неудивительно. Она берет кувшин и бутылку текилы и принимается готовить новую порцию коктейля. Анна моет посуду медленно, то и дело замирая и глядя в никуда.
— В чем дело? — спрашивает Лилла. — Ты ведь не из-за Маркуса переживаешь? У нас ничего не было, я просто хотела выставить Тима из квартиры. Серьезно. И ведь все очень хорошо обернулось для вас обоих, правда?
— Да нет, дело не в Маркусе, — Анна качает головой. — Он тут ни при чем. Я опять расстроилась из-за Бенджамена, когда вспомнила… — она вздыхает. — Я скучаю по нему.
— А. Ребенок. Может быть, думать о нем пореже? — намекает Лилла. — На свете столько приятных вещей.
Это так бестактно и нелепо, так оскорбительно и глупо, что Анна с трудом подавляет желание закатить Лилле пощечину. Она крепко стискивает кулаки, но заставляет себя расслабиться и даже улыбнуться.
— Ты совершенно права, — отвечает девушка. — Хватит распускать нюни. И потом не я одна скучаю по Бенджамену. Нельзя быть такой эгоисткой.
— В смысле?
— Ну, знаешь, не только я любила Бенджамена. Дети у женщин заводятся не сами по себе.
— А, ну да, конечно. Отец ребенка, — Лилла со скучающим видом рассматривает ногти. — Как он все это пережил?
— Как пережил? — негромко переспрашивает Анна, моя руки под краном. — О, с ним все в порядке. Он отлично справляется.
— То есть ты с ним до сих пор видишься?
— Вижусь? — Анна поворачивается к Лилле и смотрит прямо в лицо. — Конечно. Мы часто видимся. — Она улыбается. — Но ведь ты меня просто дразнишь? Опять играешь? Притворяешься, что ничего не знаешь?
— Что? — Лилла вскидывает голову. — Что ты имеешь в виду?
— Я имею в виду Маркуса. — Анна не сводит глаз с Лиллы и говорит внятно и отчетливо, чтобы избежать возможных недоразумений. — Маркус — отец Бенджамена.
Лилла пятится.
— Маркус? Да нет. Не верю, — она качает головой. — Он никогда… в смысле… он бы…
— А ты не знала, Лилла? Правда не знала? Как странно… — Анна жмет плечами. — Хотя Маркус всегда такой. Замкнутый. Скрытный. Еще никому не удавалось стать его близким другом.
Лилла кивает, но лицо у нее напрягается от ярости, а губы стягиваются в нитку.
Анна берет тарелки с сыром и фруктами, которые приготовил Тим.
— Пожалуйста, передай нож, Лилла, — просит она, подбородком указывая на нужный ящик. Но Лилла расстроена и рассеянна. Она берет кухонный нож со стола и кладет на тарелку. Какая разница, впрочем. Фруктовый нож. Столовый нож. Никто даже не заметит.
— Спасибо. — Анна улыбается. — Я отнесу и вернусь.
Уходя, она чувствует спиной взгляд Лиллы, подобный двум кинжалам, которые наточила ненависть.

79

Лилла и Анна на кухне, Маркус вышел в туалет.
Фиона скрещивает руки на груди.
— Так значит, вы с Анной теперь вместе? — спрашивает она.
— Вместе? — Я подражаю ее ворчливому тону в попытке слегка снять напряжение, но у Фионы остается каменное лицо. — Да. Именно так.
— У вас это серьезно?
— Пока не знаю, — отвечаю я и думаю: «И не твое, блин, дело».
— Ты ведь знаешь, что произошло, да?
— Что именно?
— Прошлой зимой.
— Анна рассказала мне про Бенджамена, если ты об этом.
Фиона коротко кивает. Она смотрит так пристально, что у меня возникает ощущение, будто я на экзамене. На экзамене, который нет шансов сдать.
— По-моему, Анна просто чудо, — говорю я. — Она невероятно сильная.
— Сильная? Ты шутишь? Ты правда так считаешь?
— Да. А разве нет? Судить на личном опыте не могу, конечно, но я знаю, какой кошмар — потерять ребенка. По крайней мере так говорят. И Анне еще тяжелее от того, что Бенджамен погиб при странных обстоятельствах. Но она справляется со своим горем, притом в одиночку. Да, она очень сильная.
— Ничего подобного, — отвечает Фиона, то ли рассердившись, то ли расстроившись. Голос у нее дрожит. — Не ожидала от тебя такого… именно от тебя! Ты же сам рассказал нам, что она тут натворила, Тим. Ты видишь, что происходит. Анна слаба и нуждается в помощи.
— Я уже так не думаю, — говорю я. — По-моему, ей лучше.
— Ты в курсе, что она забыла поставить коляску на тормоз?
— Да, Анна мне рассказала. Это жуть, и я знаю, что она страдает. Но, ей-богу, Фиона, произошел несчастный случай. И Анна борется. Правда. Борется что есть сил.
Я говорю резко, давая понять, что хочу закрыть тему.
— А я так не считаю. Я думаю, что ей стало хуже, — настойчиво твердит Фиона. — Ты понятия не имеешь, что муки совести могут сделать с человеком. В том числе свести с ума.

80

— Кто хочет вкусного сыра? — спрашивает Анна, входя в столовую. Она держит блюдо с сыром и несколько тарелок.
Следом заходит Лилла, с убийственным выражением лица. Она не садится, а становится за спинкой стула и яростно смотрит на нас. Под нашими взглядами делает три больших глотка, морщится и хватает ртом воздух, потом залпом допивает остальное.
— Ого, — говорит Маркус. — Что ты делаешь, Лилла? Не спеши.
— Я пытаюсь напиться пьяной, — холодно отвечает та. — А ты что делаешь?
— Ничего. — Маркус явно удивляется, услышав этот тон.
Лилла так резко ставит бокал на стол, что он чуть не падает.
— Если тебе интересно, мы с Анной разговаривали на кухне про Бенджамена.
Она пристально смотрит на Маркуса.
— Ужасная трагедия, да? Просто жуть. Немыслимо.
— Да. — Маркус опускает глаза. — Ужасно.
— Наверное, отцу тоже нелегко. Тяжело смириться с потерей ребенка, — продолжает Лилла. — Простить. Жить дальше.
— Да, наверное. — Он бледнеет и берет нож, чтобы отрезать кусок сыра, но тут же кладет обратно. Маркусу как будто становится дурно, или он перепуган. Или то и другое.
— Что-то не так? — спрашивает Лилла.
— Не так? — повторяет он. — Это с тобой что-то не так. И не надо на меня пялиться!
Она склоняется к нему.
— Я не люблю, когда мне врут. И когда водят за нос. Вот что не так.
Я посмеялся бы при виде столь откровенного лицемерия, не будь Лилла в неподдельном бешенстве.
— Врут? Но я тебе не врал!
— Но и не рассказал про Бенджамена, правда? Хотя это не такой уж пустячок, чтобы о нем забыть. Блин, Маркус, если бы я знала… — Лилла хлопает ладонью по столу, так что все подпрыгивают. — Ты просто подлец!
— Бенджамен? — Фиона смотрит на Маркуса. — А при чем тут Бенджамен? О чем вообще речь?
Маркус обхватывает голову руками.
— Господи, поверить не могу. Не могу поверить…
Он вздыхает, поднимает голову и смотрит на Фиону.
— Прости, пожалуйста.
— Что случилось?
Ясно, что Маркус в замешательстве: он откашливается и моргает.
— Мы с Анной тебе не сказали… точнее, я не сказал… потому что не знал, как. Честное слово, я хотел, чтобы ты узнала об этом как-нибудь по-другому. И уж точно не сегодня. Я только и могу, что попросить прощения. Прости, что я струсил. Жаль, что так вышло.
— Я не… о чем ты говоришь?
— Бенджамен мой сын. — Голос Маркуса обрывается, он снова опускает глаза. — Я и сам перед собой не решался признать, не говоря уже о том, чтобы кому-то рассказать.
— Отец Бенджамена? Как? Ты правда… я не… — Фиона встает. Несколько секунд она стоит неподвижно, в полном замешательстве, словно забыв, где находится и что делает. Наконец она падает на стул и закрывает лицо руками.
— О Господи. Нет. Нет.
Маркус неуклюже гладит сестру по спине. Она вздрагивает. Плечи у нее трясутся.
Он смотрит на Анну глазами, полными отчаяния.
— Ну, теперь ты довольна? Счастлива?
— Нет, — говорит Анна. — Даже не думай, что я радуюсь.
— Тогда зачем?.. Мы же договорились! Почему сегодня и именно так?
— А почему бы и нет? — шипит Лилла. — Чего ты ожидал, Маркус? Ясно как день, что она невменяемая. Ты сам, наверное, не в своем уме, если связался с ней. Ну и чего ты ожидал? Нельзя требовать от психопатки нормального поведения.
— Ты права, Лилла, я ненормальная, — отвечает Анна. — Ты ведь хочешь, чтобы все думали именно так?
— Какая, блин, мне разница, кто что думает? Я твердо знаю, что тебе нужно лечиться. И остальные со мной согласны. — Лилла обводил взглядом стол, словно ища поддержки. — Ты на голову больная, признай. Ты сидишь каждый день у детской кроватки на чердаке, притворяясь, что твой ребенок жив. По-моему, ежу понятно, что у тебя проблемы с головой. Не говоря уже о том, какие штуки ты выкидывать…
— Лилла, замолкни, — перебиваю я, от злости с трудом сдерживаясь. Я не говорю, а рычу, руки дрожат. Лилла поначалу пугается — она никогда не видела меня таким — но тут же в ее глазах появляется ненависть. Трудно теперь припомнить, что такого я в ней нашел. Как я мог подумать, что влюблен?
— Как ты смеешь сидеть в чужом доме и оскорблять Анну? Хотя бы раз в жизни прикуси язык!
— Я просто констатирую факт, Тим. Твоя подружка ненормальная.
Как хочется ударить Лиллу, стереть с ее лица самодовольную улыбочку. Впервые в жизни я готов врезать женщине. Анна предостерегающе кладет руку мне на плечо.
— Да, может быть, я ненормальная, — тихо говорит она. — Не знаю. Наверное, действительно не стоит проводить столько времени на чердаке и жить воспоминаниями. И агорафобия — это, конечно, тоже нехорошо… — девушка вздергивает подбородок. — Но я никому не желаю зла и ни на кого не набрасываюсь, Лилла. Ничего не порчу и не разрушаю. Не пишу ужасные фразы на стенах и не подбрасываю пауков в постель.
— Да ладно, — фыркает Лилла. — И ты думаешь, что тебе кто-то поверит?
— А я очень надеюсь, что поверишь в первую очередь ты. Знаешь, я действительно решила, по крайней мере на какое-то время, что схожу с ума. Я думала, что сама подбросила Тиму пауков и исписала стены, пусть даже совершенно этого не помнила. Я думала, что я ненормальная, как ты говоришь. Но когда я узнала, что вы с Маркусом уже давно знакомы, то задумалась и поняла, что ты врешь, Лилла. И мне и Тиму. Зачем?.. И теперь нам интересно, что ты затеяла.
— Знаешь, что еще нам интересно? — вмешиваюсь я. — Вот.
Достаю рваную, исцарапанную фотографию и кладу на стол, чтобы всем было видно. Столь откровенная жестокость шокирует.
У Лиллы отвисает челюсть, но она быстро справляется с собой.
— Что, теперь ты роешься в моих вещах? — язвительно спрашивает она. — Сначала Анна полезла на «Фейсбук», теперь ты обыскиваешь мою сумку. Потрясающе!
— Я не рылся в твоей сумке. Ты сама случайно выбросила фотографию на стол, когда мы ездили в Мэнли. Я увидел ее, когда наводил за тобой порядок. Совсем как в тот раз, когда нам пришлось убирать пауков. Или смывать краску со стены.
— Наводил за мной порядок? — ядовито переспрашивает Лилла. — Порядок? Нет, Тим, ты не прав. Не я это начала. Вы с Анной полезли в мои…
— Ради Бога. — Маркус встает. — Я вижу, что ситуация выходит из-под контроля. Вы на грани истерики. Если хотите знать мое мнение, сейчас вы все похожи на ненормальных. Давайте поговорим завтра, на трезвую голову.
— Маркус, подожди. Помолчи, — внезапно вмешивается Фиона. До сих пор она молча сидела, глядя на экран лэптопа.
Она поворачивается к Лилле:
— Здесь сказано, что твоя фамилия Бьюкенен.
— Да, и что?
— Как зовут твою мать?
Лилла в растерянности.
— Что? Зачем тебе?
— Хейзел, — отвечаю я. — Хейзел Бьюкенен.
— Хейзел Бьюкенен, — Фиона поворачивается к Маркусу, выпрямляется, ее голос звучит резко и настойчиво: — Я так и знала, что где-то уже слышала эту фамилию. Господи, Маркус, мы открыли специальный счет по просьбе отца Анны, Стивена Лондона, помнишь? Он просил строгой конфиденциальности. Ну, разумеется, ты помнишь! Двести долларов в месяц на имя Хейзел Бьюкенен. В его завещании указано, что сумма будет бессрочно выплачиваться из наследства…
Маркус роняет голову на руки.
— Что?
— Где вы познакомились? — спрашивает Фиона, беря брата за руку. — Маркус, послушай. Где ты встретил Лиллу?
— Не отвечай, — требует Лилла, хватая Маркуса за другую руку. Тот переводит взгляд с сестры на нее, потом обратно. Лилла дерзка и надменна, как всегда, но в ее глазах появляется нечто новенькое. Отчетливый проблеск страха.
— Это никого не касается!
Маркус вырывается.
— Я тебе отвечу, — говорит он Фионе. — Мы познакомились на похоронах Стивена Лондона.
— Ну конечно, — отвечает та. — На похоронах. Разумеется. Значит…
— На похоронах папы? — перебивает Анна.
Маркус кивает.
— Но… — Анна смотрит на Лиллу. — Что ты там делала? Ты не была знакома с моим отцом. Зачем ты пошла на похороны?
Лилла не отвечает. Она поигрывает с ножом, лежащим в центре стола, то прижимая рукоятку, так что лезвие задирается в воздух, то отпуская.
— Лилла, отвечай, — требует Анна.
— Ты права, — говорит та. — Я с ним совсем не была знакома. Мы никогда в жизни не встречались. Ни разу.
— Так зачем же ты пришла на похороны?!
На губах Лиллы появляется странная улыбка.
— Я имела полное право туда пойти.
— Полное право? Это как? — В голосе Анны звучит отвращение. — Лилла, что ты за человек? Ты охотишься за деньгами? Вот что тебе нужно? Деньги? Или… или ты просто любишь травить тех, у кого горе? Людей, у которых случилась беда? Что за игру ты затеяла?
— Беда? — переспрашивает Лилла, по-прежнему не отрывая взгляда от ножа. На вид она спокойна, но я вижу, что пальцы у нее подрагивают, а лицо напряжено. — Что ты вообще знаешь о бедах?
— О Господи. Я не собираюсь завязывать очередной нелепый спор. — Анна встает и обеими руками хлопает по столу, вынуждая Лиллу поднять глаза. — Я требую ответа. Какого черта ты делала на папиных похоронах?
Ответ Лиллы короток и драматичен. Она встает, и несколько секунд обе яростно смотрят друг на друга через стол. Потом Лилла испускает хриплый вопль, размахивается и что есть сил запускает бокалом в стену за спиной у Анны.
Анна вздрагивает, явно испуганная, качает головой и издает дрожащий смех.
— Ну ты и дура, Лилла. Вот дура. И мне нет до тебя дела. Какая разница, зачем ты сюда пришла и почему так меня ненавидишь. Я просто хочу, чтобы ты свалила из моего дома к чертовой матери.
Лилла тихонько стонет и качает головой, пока Анна говорит. Она зажимает уши руками, не в силах слушать.
— Эй! — окликаю я. Неприятно и страшно видеть ее такой. Как бы она ни отзывалась о душевном состоянии Анны, сейчас именно Лилла кажется сумасшедшей.
— Лилла?..
Она открывает глаза и вдруг — быстро и ловко, как кошка, которая гонится за мышью — хватает нож и бежит вокруг стола к Анне. Упершись рукой ей в грудь, Лилла толкает девушку так, что та всей тяжестью ударяется об стену.
— Я тебя ненавижу, Анна Лондон! Ненавижу тебя! Чтоб ты сдохла!
— Лилла! Стой!
— Нет!
Прежде чем кто-нибудь успевает вмешаться, она заносит нож над Анной. Мы дружно бросаемся вперед, чтобы остановить ее, но Фиона успевает первой.
— Я тебя ненавижу! Ненавижу! — визжит Лилла, раз за разом замахиваясь ножом, но гнев застит ей глаза, и удары принимает не Анна, а Фиона.

81

— Анна, Анна, ты цела? — кричит Тим, когда они с Маркусом оттаскивают Лиллу в другой конец комнаты.
— Да, — отвечает Анна. — Фиона ранена, она истекает кровью!
— Я вызову «скорую», — говорит Маркус. — И полицию.
Анна не смотрит на мужчин, она занята Фионой, но животные стоны Лиллы и сердитый голос Тима, который эхом отскакивает от стен, заставляют сердце бешено колотиться. В мыслях сплошной туман.
Повсюду кровь. На груди и на руках Анны. Кровь Фионы.
— О Господи, — выговаривает Фиона, сидя на полу. — Сколько крови. Боже мой.
Анна хватает со стола пачку салфеток, опускается на корточки и пытается зажать раны. Крови столько, что трудно понять, откуда она течет и как ее унять.
— Мне страшно, — жалуется Фиона. — Очень страшно.
— Не бойся, — говорит Анна, подавляя страх. — Все не так плохо, как кажется.
Маркус возвращается в столовую и говорит, что «скорая» едет. Прижавшись спиной к стене, Тим сидит в дальнем конце комнаты рядом с Лиллой, которую крепко держит за плечо. Маркус подходит и устраивается с другой стороны, придавив локтем запястье Лиллы. Жест откровенно враждебный, как будто она ему отвратительна. Словно Маркусу нестерпимо прикасаться к ней голыми руками.
Анна подсаживается ближе к Фионе. Нужно бы приподнять голову подруги, устроить ее поудобнее на коленях, но девушка боится усилить кровотечение. Она гладит Фиону по голове. Та хватает руку Анны, подносит к лицу и прижимается губами к ладони. Фиона впервые по своей воле притронулась к ней. Впервые позволила себе физическую близость. И при мысли об этом у Анны слезы наворачиваются на глаза.
— Прости, — говорит Фиона. — Мне очень жаль.
— Ш-ш, не говори глупостей. Тебе не за что просить прощения.
— Ничего бы не случилось, если бы не я.
— Нет-нет. Помолчи. Пожалуйста, успокойся.
— Я тебя бросила, — продолжает Фиона. — Бросила, когда умер Бенджамен. Ты осталась совсем одна…
— Ничего страшного, вполне понятно. Я бы тоже не выдержала.
— Нет, ты бы меня не бросила, — возражает Фиона и надолго закрывает глаза, так что Анна пугается, наклоняется над подругой и шепотом окликает.
Фиона морщится и поднимает веки. Анна благодарно сжимает ее руку и молится, чтобы «скорая» приехала побыстрей.
— Я струсила, — говорит Фиона. — Не выдержала твоей печали. Мне стало страшно. Я не могла тебе помочь. Вообще ничего не могла поделать. Поэтому и сбежала.
— Все хорошо, Фиона, — твердит Анна и плачет уже открыто. — Все хорошо. Ты не виновата.
— Я правда хотела помочь, — Фиона снова закрывает глаза и договаривает слабеющим голосом: — С тех пор как мы познакомились, я хотела помочь. Но вместо этого совершила самую страшную вещь на свете. Я тебя бросила, когда ты нуждалась в друзьях. Я тебя бросила.

82

В комнате стоит тишина, пока мы ждем приезда «скорой» и полиции. Лилла наконец перестала сопротивляться и обмякла, опустив голову.
Маркус сидит рядом, бледный, с округлившимися глазами, в поту. Он смотрит на Фиону, как будто пытается исцелить сестру силой мысли или боится, что она умрет, если он хоть на мгновение отведет глаза.
Внезапно Лилла поднимает голову и яростно глядит на Анну. Я предостерегающе сжимаю ее плечо, но Лилла не обращает на меня внимания и набирает побольше воздуха.
— Я имела полное право прийти на похороны!
Анна и Маркус одновременно выдыхают и напрягаются. Никто больше не желает слушать этот бред. Анна обращает к ней равнодушное лицо и холодно смотрит на Лиллу.
— Полное право, — повторяет та.
— Ладно. Как скажешь.
— Не хочешь знать, почему? — спрашивает Лилла. — Тебя не интересует, откуда у меня такое право?
— Честно говоря, нет, — отвечает Анна. — Расскажи полиции, если угодно.
Лилла улыбается и качает головой, как будто разговаривает с глупеньким ребенком.
— О-о, это очень интересно. Если бы ты только знала.
Анна вновь поворачивается к Фионе.
Я чувствую, как в Лилле нарастает раздражение. Она ненавидит, когда ее игнорируют. Она выпрямляется, и я крепче сжимаю пальцы. Лилла напряжена и взвинчена, готова к бою, как пистолет с взведенным курком, который вот-вот выстрелит.
— Он был и моим отцом! — восклицает она.
Анна резко вскидывает голову.
— Что?
— Стивен Лондон был моим отцом, — торжествующе и с ненавистью повторяет Лилла.
Словно от удара, Анна хватает воздух ртом и бледнеет.
— Ну что? Ты сама знаешь, что я не вру. По глазам вижу. Потому он и откупался от моей матери. — Лилла смеется и продолжает спокойно, даже дружески: — Если для тебя это шок, представь, каково мне. Я всю жизнь прожила, не зная, кто мой отец, пока мама не увидела фотографию в газете после аварии и не проболталась. Но тогда уже было поздно что-нибудь менять. Я опоздала на девятнадцать лет.
Я жду, что Анна возразит, скажет, что Лилла врет, но она молчит — просто сидит и смотрит в пустоту.
— Мама рассказала все. Надо же, какой сюрприз. После стольких лет жизни в паршивой квартирке я вдруг выяснила, что мой отец богат. Не просто богат, а очень богат, до неприличия богат. А самое неприятное, что у него есть еще одна дочь. Дочь, которую он любит.
Анна качает головой.
— Ну вот, — говорит Лилла, поднимает голову и неторопливо обводит взглядом комнату. — Тебе достались большой дом, частная школа, красивые платья. А мне двести баксов в месяц. Деньги за молчание. Несправедливо, правда? Если ты думаешь, что меня обделили финансово, то, поверь, на эмоциональном уровне дело обстояло еще хуже. Вынуждена признать, Анна, что твой дорогой папочка пренебрегал своими обязанностями. Я никогда с ним не разговаривала и не виделась. Ни разу за девятнадцать лет. Ни одного телефонного звонка, ни одного письма. Ничего. Ни шиша. Все получила ты, Анна. Твой папочка не возражал, если бы я вообще не родилась.
Это невообразимо. Безумие какое-то. Но Анна не спорит, не пытается защитить отца.
— Но я подумала, — продолжает Лилла, — я подумала, что бы он сказал сейчас. Если бы увидел тебя. Думаешь, он бы тобой гордился? В восемнадцать ты залетела. Утопила собственного ребенка. Живешь как отшельница. Боишься выйти из дому.
— Лилла, пожалуйста.
— Может быть, тогда он понял бы, что одарил вниманием не ту дочь. Столько денег, времени, сил… и посмотрите на нее. Ты просто даром занимаешь место. Совершенно бесполезный член общества. Психопатка.
Анна начинает плакать.
— Ты даже за родным сыном не смогла присмотреть как следует. Не смогла его уберечь!
— Лилла, — негромко и сердито говорю я и усиливаю нажим, подавляя желание ударить ее, сломать руку, раздробить кости. — Прекрати. Сейчас же. Я тебя предупреждаю.
— Но это же правда, Тим, — возражает она. — Анна такая дура, что даже забыла поставить коляску на тормоз, и Бенджамен свалился с причала.
Анна резко вскидывает голову.
— Что ты сказала?
— Что слышала. Я сказала, что…
— Нет, — перебивает Анна, и в голосе девушки звучат гнев и решимость, которые заставляют нас навострить уши. — Не то. Про Бенджамена и коляску. Повтори.
— С какой стати? Я уже и не помню, что сказала, — говорит Лилла, и я понимаю, что ей страшно. — И вообще не важно.
— Она сказала, что ты не поставила коляску на тормоз и она свалилась с причала, — произносит Маркус. Он поворачивается, чтобы взглянуть на Лиллу, и потрясенное недоверие на его лице сменяется откровенной ненавистью. — Вот что она сказала.
Лилла не сводит глаз с Анны.
Мы слышим сирены. По улице к Фэрвью торопятся машины. Ни Анна, ни Лилла не двигаются с места. Они смотрят друг на друга; атмосфера насыщена ненавистью и чем-то еще более страшным и глубоким. Чем-то таким жутким, что меня пробирает дрожь.

83

Они проводят несколько часов в полицейском участке. Снова и снова рассказывают, что случилось. Делают официальные заявления. Перебирают все подробности запутанной истории. Анна ничего не скрывает. Маркус лишь за полночь уезжает в больницу, чтобы навестить Фиону, и через час Анна получает сообщение.
Фиона потеряла много крови и лежит в реанимации, но раны не смертельны.

84

Мы сразу же идем наверх, как только возвращаемся в Фэрвью. Брезжит рассвет. Мы не разговариваем и двигаемся медленно, как старики. Я держу Анну за руку и касаюсь плеча, но она кажется равнодушной и отстраненной, вяло переступает ногами и смотрит в никуда, с бессмысленным выражением лица. Я хочу уложить ее в постель, заключить в объятия, сделать так, чтобы она перестала глядеть в пустоту. Вытащить Анну из душевного ада, в который она попала.
Но, вместо того чтобы пойти ко мне или к себе, она шагает в спальню Лиллы, подходит к кровати, поднимает подушки и простыни, как будто что-то ищет.
— Что ты делаешь?
— Ищу.
— Что?
— Не знаю.
Анна выдвигает ящики стола, открывает одну дверцу гардероба. Что-то заставляет девушку вскрикнуть и отшатнуться. Я подхожу ближе, чтобы посмотреть. На дверце изнутри — замысловатый фотоколлаж, и поначалу я не вижу в нем ничего пугающего. Но потом, присмотревшись, понимаю, что он сплошь состоит из фотографий Анны, ее родителей, Фэрвью. Вот все трое в парке, вот на пляже. И с каждого снимка вырезано изображение Анны. Иногда целиком, иногда только лицо. Эффект потрясающий. Аж мороз по коже.
— Пойдем-ка отсюда, — говорю я и беру девушку за руку, но Анна не обращает на меня внимания и поворачивается, окидывая взглядом комнату. Помедлив, она быстро направляется к полке в дальнем углу комнаты. На ней лежат какие-то черепки. Осколки красной керамики, белая подставка. Анна собирает их и держит обеими руками, словно пытаясь сложить.
— Анна, осторожно, — предупреждаю. — Порежешься.
Но она качает головой и отходит в сторонку. С ее губ срывается громкое рыдание. Анна медленно разжимает ладони, и черепки с дребезгом сыплются на пол.

85

Она вместе с Тимом идет наверх. Одетые, они ложатся на кровать и лежат обнявшись. Тим крепко прижимает ее к себе.
— Анна, — начинает он, — ты думаешь…
— Ш-ш, — перебивает она и берет Тима за руку. — Пожалуйста, не надо. Не сейчас. Я не могу. Просто не могу. Давай поспим. Поговорить можно потом.
— Ладно. Конечно. — Он целует Анну в затылок и обнимает крепче. Вскоре она слышит, как замедляется и выравнивается его дыхание. Значит, он заснул.
Она осторожно выскальзывает из объятий Тима и на цыпочках выходит из комнаты.

86

Когда я просыпаюсь, вторая половина кровати пуста. Нетрудно догадаться, куда делась Анна. Но сначала я иду вниз и варю кофе. Наполнив две кружки, отношу их на чердак.
Анна, скрестив ноги, сидит на полу, с одеяльцем Бенджамена на коленях. Она поднимает голову, смотрит на меня и устало улыбается.
— Доброе утро, — я останавливаюсь в дверях и протягиваю кружку. — Хочешь кофе?
Она кивает. Я подхожу и сажусь рядом.
Глаза у девушки покраснели и опухли. Видимо, она плакала. Волосы растрепаны и спутаны. Я отвожу с лица Анны прядь волос и заправляю за ухо.
— Ты в порядке?
Она качает головой.
— Ты спала хоть немного?
— Нет. — Анна пьет кофе, вздыхает и тихо говорит: — Наверное, надо убрать вещи Бенджамена. И, по-моему, пора уехать из Фэрвью.
Я киваю, как будто полностью согласен, хотя на самом деле не знаю, хорошо это или плохо. Анне стало хуже или лучше? И как теперь со мной? С нами обоими. Я даже не знаю, хочет ли она по-прежнему, чтобы мы оставались парой.
— Нам нужно поговорить, — произносит она.
— Да. Конечно.
— Может быть, прогуляемся?
— Прогуляемся?
— Знаешь скамейку у пруда? С видом на гавань. Раньше я любила туда ходить, когда грустила или просто хотела подумать. Давай посидим там.
— Как хочешь, — говорю я. — Но… ты уверена…
— Не важно. Хватит с меня, — устало, но решительно перебивает Анна. — Плевать, даже если будет панический приступ. Я должна поскорей отсюда вырваться.
Я беру ее за руку и крепко сжимаю.
— Тогда пойдем.
По пути мы почти не говорим. У Анны начинается приступ, как только мы переходим через дорогу. Она учащенно дышит, чуть не теряет сознание. Кожа бледнеет, на лбу выступает пот, все тело дрожит. Если бы я не знал, что это страх, то решил бы, что у бедняжки инфаркт.
— Ничего, ничего, — настаивает она, крепче цепляясь за мою руку. — Главное, не останавливайся.
Но мы не уходим далеко, потому что Анна вынуждена сесть на траву. Она подтягивает ноги и опускает голову на колени. Я сажусь рядом и обнимаю ее. Понятия не имею, что делать и как помочь. Я заговариваю, решив, что звук моего голоса может успокоить Анну, но та просит меня замолчать. Поэтому я просто сижу, жду и надеюсь, что мое присутствие по крайней мере приносит девушке облегчение. Наконец Анна начинает дышать ровнее. Она разжимает кулаки и поднимает голову.
— Ты в порядке?
— Мне лучше.
— Хочешь, вернемся домой?
— Нет.
Я помогаю ей встать, и мы движемся дальше. Медленно. Анна делает маленькие осторожные шажки и тяжело дышит, как будто прикладывает больше физических усилий, чем душевных. Еще довольно рано, но на улице уже кое-кто есть — любители утренних пробежек и люди в деловых костюмах, которые спешат к парому, боясь опоздать в город на работу. Они улыбаются, проходя мимо нас, и я понимаю, что, наверное, со стороны мы, растрепанные и неумытые, выглядим курьезно. Анна запинается и с трудом переводит дух, привалившись ко мне, словно не в состоянии идти без моей помощи.
Мы добираемся до скамейки и садимся бок о бок, соприкасаясь бедрами.
— Ты справилась.
Анна слабо улыбается.
— Еле-еле.
— И все-таки. По-моему, ты молодчина, Анна. Ты очень сильная.
Она кивает и смотрит на гавань. Ее лицо задумчиво; хотя пейзаж действительно красив, я понимаю, что на самом деле она ничего вокруг не замечает, потому что вспоминает минувший вечер. Думает про Лиллу. Про отца. Про свалившиеся на нее несчастья.
— По-твоему, это правда?
Я предпочел бы не затрагивать опасную тему — поговорить о погоде, о цвете воды, о чем угодно, только не о случившемся — но понимаю, что надежды нет.
— Думаешь, Лилла сказала правду?
Анна испускает долгий дрожащий вздох.
— Деньги, о которых упомянула Фиона… те, что по секрету платил мой отец… знаешь, тут я окончательно убедилась. В общем, я даже понимаю. Почему родители не ладили… почему мама злилась…
— Значит, Лилла — дочь твоего отца, твоя родная сестра?
— Сводная, — поправляет Анна. — Да… наверное.
Оба мы некоторое время молчим, погрузившись в собственные мысли.
— Но почему же она просто не пришла и не поговорила с тобой? Зачем устраивать черт знает что?
— Ты меня спрашиваешь? Мы с Лиллой, конечно, биологически родня, но ты знаешь ее лучше.
— Я тоже так думал, — с горечью признаю я. — А на самом деле нет. Лилла всегда была помешана на деньгах. Она мечтала о лучшей жизни. Когда она увидела, что у тебя большой дом и много денег, то буквально взбесилась от зависти. Если подумать, это очень печально… — я качаю головой. — Даже не верится.
— Бог с ними, с деньгами и с завистью, Тим. — Анна медлит и трет глаза. Она кажется измученной и подавленной. Сделав глубокий вдох, девушка продолжает: — Я хотела поговорить еще кое о чем. Об одной очень серьезной проблеме…
Ее лицо и интонации — и сознание того, что есть нечто более неприятное — вселяют в меня ужас.
— О какой? — неохотно спрашиваю я.
— Помнишь, что сказала Лилла про Бенджамена? Что коляска свалилась с причала, потому что не стояла на тормозе. Помнишь?
— Да, — я хмурюсь.
— А помнишь, я говорила тебе, что опустила тормоз и никогда в этом не сомневалась? Я всегда думала, что коляска упала, потому что, например, какой-нибудь ребенок случайно поднял тормоз или столкнул ее с причала.
Я ощущаю прилив крови к голове — увы, не в первый раз за последнее время — и какое-то шестое чувство подсказывает, что последует дальше. И я знаю, что не хочу слышать продолжения.
— Да, помню.
— Я не рассказывала Лилле, что Бенджамен утонул, упав с причала. Не говорила, что забыла поставить коляску на тормоз. О коляске речи вообще не шло. Я сказала, что Бенджамен утонул, и все.
— Маркус?..
Она качает головой.
— Исключено. Когда Бенджамен погиб, Маркус дал слово. Поверь, он был настроен очень серьезно. Он поклялся, что никому не расскажет о случившемся. Маркус не хотел, чтобы я беспокоилась из-за слухов и сплетен. — Анна жмет плечами. — Я его ни о чем не просила, меня даже не особенно волновало, что подумают люди. Но я твердо знаю, что он ничего не говорил Лилле. Он ей даже не сказал, кто отец Бенджамена. Маркус удивительно замкнутый и сдержанный. Он бы ни одной живой душе не проболтался.
— Газеты? — намекаю я. — Может быть, Лилле попалась какая-нибудь статья?
— В газетах об этом не писали, а расследование скоро закрыли. Лилла никак не могла узнать.
— Я не вполне уверен… — я замолкаю. Вдруг становится ясно, что Анна хочет сказать. Все понятно. Такое ощущение, что под ногами разверзлась бездна. Нестерпимо смотреть вниз — слишком страшно упасть. Кружится голова, я в ужасе — но посмотреть придется. Придется подойти к краю и взглянуть прямо в черную пустоту.
— Блин. Анна. Ты думаешь, что Лилла…
Она энергично кивает, как будто приказывая замолчать. Как будто ей нестерпимо это слышать. Анна прикусывает губу и устремляет взгляд вперед. Я вижу, как по щеке девушки катится слеза. Анна пытается собраться с силами. Наконец она закрывает глаза и делает глубокий вдох.
— Я могла бы сказать, что не уверена на сто процентов, что просто предполагаю, но я правда уверена и я не просто предполагаю. Лилла была там, и Бенджамена убила она. Я у нее на лице прочитала. И она поняла, что я знаю.
— Господи, Анна… — я со свистом выдыхаю. — Ты рассказала полиции?
— Да, — тихо отвечает она. — Вчера вечером. Не знаю, что они сделают, но теперь они по крайней мере знают правду. Дальше пусть разбираются сами.
Я напоминаю самому себе, что извиняться не за что. Чувство вины, хоть и иррациональное, намекает, что все проблемы из-за меня. Я привел Лиллу в Фэрвью и попросил для нее разрешения пожить у Анны. Мы с Лиллой дружили.
Я упорно забываю главное: Лилла начала первая.
— Блин… жаль, что я ничего не знал.
— Да, мне тоже жаль. Я вообще о многом жалею. — Анна вздыхает. — Что родителей не стало. Что Маркус был не до конца честен. Что я оказалась недостаточно внимательной.
Я провожу руками по волосам и поддаю ногой камушек, так что он катится в траву. Никак не разберусь в собственных чувствах, эмоции так и бурлят. От грусти впору заплакать, от досады — бежать куда глаза глядят, а от злости хочется кого-нибудь стукнуть.
— Лилла все испортила, — говорю я. — Она разрушила твою жизнь.
Анна долго молчит, и я чувствую нестерпимую боль в груди и ужасный страх, что сейчас она со мной согласится и скажет, что не видит никакого смысла ни в чем. В наших отношениях. В самой себе.
— Я так не думаю, нет. Очень надеюсь. Пусть не радуется, — отвечает Анна, повернувшись ко мне. Лицо у нее грустное, но в глазах спокойствие и мудрость, необычные для двадцатилетней девушки. Наверное, грусть уже никуда не денется, как шрам на дереве в том месте, где отломили большую ветку. Со временем боль немного утихнет, шрам уменьшится, но не исчезнет полностью.
— Она многого меня лишила, — продолжает Анна. — Отняла моего ребенка… — ее голос обрывается. — Но жизнь еще не кончена. И я получила от Лиллы неожиданный подарок.
И я замечаю, как грусть ненадолго отступает.
— Подарок? Какой же?
Она снова поворачивается и смотрит на гавань. Мы оба молчим и любуемся видом — невероятно синим небом, сверкающей водой, паромом, который скользит к городу по морской глади. Анна берет меня за руку, и мы переплетаем пальцы.
— Догадайся сам, — говорит она.

Наша новая квартира маленькая и тесная. Никакого сходства с Фэрвью. Помимо спальни только три комнаты — гостиная, кухня и крохотная ванная. Анна вполне могла подыскать что-нибудь побольше и побогаче, но я сам хочу платить за себя, и она не стала ни спорить, ни говорить, что я поступаю глупо. Она, кажется, понимает. По крайней мере сейчас эта квартирка нас вполне устраивает.
У Лиллы изрядные неприятности. Скоро суд, и обвинения довольно серьезные. Я беспокоюсь за Анну — каково ей будет, когда снова придется ворошить прошлое? Но она держится на удивление спокойно. Честно говоря, после того вечера девушке заметно полегчало, она расслабилась, как будто по крайней мере сбросила с плеч одно бремя.
Иногда я задумываюсь над словами Анны — что поступки Лиллы неожиданно послужили во благо. Порой я наблюдаю за Анной, когда она возится на кухне и готовит что-нибудь простое. Она стала неплохой кухаркой, и никакие неудобства ее не раздражают, хотя наша кухня всего полметра длиной. Диву даешься, какая она решительная и как умеет приспосабливаться. По-моему, события обернулись самым удачным образом. У меня есть Анна, и мы вместе.
Самое лучшее в нашей квартире — это большое окно, которое выходит на восток. Вид не особенно шикарный, но ночью, если затаить дыхание, слышен шум океана. А утром, когда мы встаем и раздвигаем шторы, в комнату врывается свет и падает на постель идеальным четырехугольником, похожим на теплое солнечное одеяло.

ОТ АВТОРА

Я благодарна моему агенту Джо Анвин за все, что она для меня сделала (в том числе прочитала эту книгу тысячу раз), а самое главное — за поддержку, веру в мои силы и за то, что она неизменно понуждает меня работать лучше.
Я не в силах достаточно отблагодарить Эрику Вагнер и Сару Бренан за помощь, которую они мне оказали, пока я писала этот роман. С самого начала и до конца они значительно упростили процесс работы. Их энтузиазм и настойчивость, особенно когда приходилось в последний момент вносить изменения в сюжет, вселили в меня уверенность, и я трудилась, пока не довела текст до ума. А их бесчисленные телефонные звонки всякий раз поднимали мне настроение.
Спасибо Соне Хеджин, чья проницательность изменила книгу к лучшему.
Спасибо Ванессе Лэнэвэй, Сьюсил Бейбарс, Джен Каслс, Джиллиан Стеру, Кирсти Игер, Хилари Рейнольдс и Алин Легуэн.
Спасибо Кирби Армстронг за шикарную обложку.
Спасибо всем в издательстве «Аллен и Анвин». Я горжусь тем, что работала с вами.
Спасибо моим первым читателям за советы и поддержку. Я благодарна Венди Джеймс, Эмме, Дженни и Тони Джеймсам, Прю Макфарлан и Хэйди Гудзон.
И спасибо за все тем бесценным людям, с которыми я живу, — Хилари, Чарли, Оскару, Джеку и Джимми.